Глава 20

Максим понимал, что впервые в жизни проигрывает по всем фронтам. Он, конечно, не рассчитывал на скорое прощение, но все же ему хотелось верить, что где-то в глубине души у Дины теплится к нему хоть какое-то подобие чувств, он не говорит о любви, пусть это будет простая благосклонность, тепло, а он сам ее любить за двоих будет. За троих.

Но его девочка с первого же дня их необычной совместной жизни восприняла его в штыки, и каждый раз, стоило ему возникнуть на пороге, она выпускала колючки, как ежик, и он совершенно не мог к ней подступиться. Она смотрела изподлобья, односложно отвечала на вопросы, а все попытки позаботиться о ней воспринимала как происки врага.

Единственное, она позволила ему пойти с ней к доктору на плановый осмотр, и когда Максим услышал, как сильно стучит сердце его сына, у него самого чуть сердце не остановилось. Он в прямом смысле слова забыл, как дышать, хорошо, доктор вовремя спохватился.

Максим вышел из кабинета, как чумной, и ему показалось, что Дина смотрит на него… с благодарностью, что ли, и с ожиданием. Он готов был на руках ее к машине нести, а потом как оборвалось. Снова между ними выросла стена отчуждения и непонимания. Максу казалось эта стена сделана изо льда. Или пуленепробиваемого стекла. Они друг друга видят, а как начинают говорить, звуки сквозь эту стену не слышны, никакие.

Пару раз он уже готов был сдаться, опустить руки и отпустить Дину, дать денег и пускай едет, куда хочет, но разум быстро брал верх — чтобы отправлять в никуда беременную любимую женщину, надо быть полным ничтожеством. Тем более он понимал, что и часа не пройдет, как помчится за ней следом. Он зависел от нее, как наркоман со стажем, и такая зависимость вовсе его не тяготила, напротив. Он бы с радостью сдался в плен, вот только эта мелкая суровая воительница в плен его брать категорически не желала.

Самое абсурдное было в том, что Дина сама его не отпускала, может и непроизвольно, но он все время замечал, как она следит за ним — когда он возвращается или уезжает, когда он подтягивается на турнике или отжимается с ребятами во дворе на спортплощадке, или когда они устраивают там импровизированные бои.

Макс знал, если быстро обернуться, всегда можно увидеть в окне пару любопытных глаз или колышущуюся занавеску. А иногда она демонстративно усаживалась на подоконник и наблюдала за ним. И он видел в ее глазах блеск, он хорошо его помнил и надеялся, что такой же блеск не выдавал его самого с головой.

Вот с этим он точно ничего не мог поделать, но он не мог долго находиться рядом с Диной, чтобы мысли его не утекали в сторону и не приобретали вполне определенную направленность. И с каждым днем это становилось все большей проблемой.

Стоило ему войти в дом и увидеть Дину, вместо обычного диалога с его стороны выдавалось какое-то бестолковое невнятное бормотание, потому что он смотрел на ее губы, плечи, грудь, — просто самое настоящее вселенское бедствие, а не грудь, — и мысли выметало из головы одним махом. И все. Дальше он на это вселенское бедствие разве что слюни не пускал, а она кажется понимала и обижалась.

А на что обижаться? Что она заводит его с каждым днем все больше? Так это не его вина, это она становилась все притягательнее день ото дня, теплая, мягкая, такая близкая, что ему было реально больно от этого никому не нужного противостояния. Но вот как к ней подступиться, Максим не знал.

Она жадно разглядывала его влажные от пота лицо, мышцы, пресс — он специально заваливал к ней после утренней пробежки и ходил взад-вперед перед ее вздернутым носом, то воду пил, то спрашивал о чем-то. И видел, видел, как меняется ее личико, как она облизывает пересохшие губы и начинает чаще дышать, отчего ее вышибающая мозги грудь поднимается и опадает, и тогда ему одно было спасение — холодный душ. Иначе впечатал бы ее прямо в подоконник, и гори все огнем, как у него все внутри горело.

С той, прежней, небеременной Диной он бы справился без труда — перебросил бы через плечо и отнес наверх в спальню. А дня через три спросил бы, любит она его или нет, и почему-то внутри ему все говорило о том, что этот вопрос даже не пришлось бы задавать.

Но она беременная, а как себя вести с беременной женщиной, от которой у тебя рвет башню, он не знал. Он даже докторшу, которая ему глазки строила, спросил прямо, не повредит ли его жене активная супружеская жизнь, и та с неохотой объяснила, что напротив, только на пользу пойдет, вот только все следует соизмерять в зависимости от ее самочувствия. Да ему бы как-то начать, какой там соизмерять. Но его девочка твердо держала глухую оборону и сдаваться не собиралась.

Полководец может позволить себе проиграть сражение, но войну выиграть он обязан. Эту битву Макс проигрывал, однако война еще не закончена, и чтобы ее выиграть, ему понадобятся союзники. Максим нашел союзницу, вот только следовало еще склонить ее на свою сторону, а это было для него самым сложным.

Он долго собирался с духом, но все же заставил себя подняться на второй этаж и нажать кнопку звонка. Ушастый Жека привез его и укатил, сегодня как раз был день «зарплаты»», Максим в свое время отстоял свое право на выдачу у Тимура. Торт Максим привез из столицы, их все любят, эти воздушные торты с лесными орехами, цветы он счел неуместными, конверт с ежемесячной суммой послужит лучшими цветами.

Дверь открыла довольно молодая еще женщина с такими родными большими глазами, больше ничего общего в них не было, разве что еще рост. Женщина разглядывала его какие-то доли секунды, а потом отошла в сторону, широко распахивая дверь.

— Здравствуйте, Максим. Проходите, раздевайтесь, тапочки возьмите на полке.

— Здравствуйте, Ксения Олеговна, — он отдал ей торт и остановился у порога, — мне нужно с вами поговорить.

— Ксюш, кто там? — послышалось из комнаты.

— Это наш Максим, мама, приехал нас проведать, — крикнула в ответ Ксения Олеговна и объяснила Максу: — У мамы плохо со слухом, так что вы ей кричите. Мы сейчас попьем чай, потом отправим бабушку спать и тогда поговорим. Раньше мы от нее не отделаемся. Или вы голодны? У меня есть жаркое и оладьи, вы же с дороги, можно я вас покормлю?

А он за одно только «наш Максим» готов был ждать прямо здесь в прихожей, сколько понадобится. Похоже, его Динка пошла совсем не в мать — будь она хоть на треть такая же вдумчивая и рассудительная, ему было бы во сто крат легче.

Он не стал отказываться от ужина, потом они втроем пили чай, Галина Константиновна все порывалась надеть на Макса носки, потому как «пол холодный, мальчик простудится, что ты себе думаешь, Ксения». Макс сдался и надел носки, и вообще ему нравилось, как общаются между собой мать и дочь, как подтрунивает над ними обоими эта оказавшаяся достаточно бойкой и острой на язычок старушка. И понимал, что его девочке было в кого такой уродиться. Что же ему делать, если их сын пойдет в прабабку? Хоть из дому беги.

Наконец, Галина Константиновна начала клевать носом, и дочь увела ее в комнату. А затем вернулась, и Макс начал рассказывать. Он ничего не пытался скрыть или приукрасить, разве что не упоминал то, о чем никому знать не следовало. Говорить было тяжело, порой язык просто не поворачивался, особенно когда Ксения Олеговна встала, отошла к окну, и он видел, как она смахивает ладонью бегущие по щекам слезы.

Иногда ему казалось, она вообще развернется и задвинет ему чем-нибудь по башке, лично он бы в отдельных местах своего повествования так и сделал. Но ему очень повезло с будущей, как он не переставал надеяться, тещей. Он замолк и в кухне повисла тишина.

— Бедная моя девочка, — прошептала Ксения Олеговна, в который раз вытирая щеки.

— Если вы меня выгоните взашей, я вас пойму, — сказал Макс.

— И вы перестанете быть отцом моего внука? — усмехнулась она, вернулась за стол и скрестила перед собой руки. — Не буду вас обманывать, я предпочла бы, чтобы Дина нашла себе обычного парня и вышла за него замуж, но говорить так несправедливо по отношению к вам, Максим. Вы нам очень помогли, мы вам обязаны… — Макс попытался перебить ее, но она отмахнулась, — дайте мне закончить. Я не имею в виду, что Дина должна быть с вами только из-за нашей признательности, я много раз говорила ей, что мы можем продать ту квартиру и вернуть вам долг. Просто я знаю, что она вас любит, и если сейчас вы дадите ей уйти, она убежит на край света, и там будет страдать, но ни за что в этом не признается.

Максим прислонился к стене и закрыл глаза. Если бы это было правдой!

— А мне кажется, она меня с трудом выносит.

— Нет, Максим, — покачала головой мать его невыносимой и любимой девчонки, — я хорошо знаю свою дочь, она вся в отца, такая же упрямая и несговорчивая. Он оставил нас, а потом когда хотел наладить с ней отношения, она отказалась. И я не смогла ее уговорить, отцом-то он был хорошим, а вот она его так и не простила.

— А вы? — вырвалось у Макса против воли, хотя он и не имел права лезть ей в душу. — Вы простили?

— Да, я простила. Его жена сейчас больна, детей у них нет, он не очень счастлив в своей новой семье, — она грустно улыбнулась, и Макс снова пожалел, что дочке так мало перепало от матери. А вот с неизвестным Владимиром знакомиться у него никакого желания не было. — А вас Дина любит, поверьте мне.

— Она вам говорила? — у него пересохли губы, но он удержался, чтобы не облизнуть их.

— Я по ней вижу. Я ее мама, Максим, я это чувствую. И вы ее любите, я это тоже чувствую. Тимур… — она сделала паузу и Макс напрягся, — Тимур не любил ее, мне казалось, он просто хотел ее добиться, я правильно понимаю, что вы были соперниками? — она вопросительно взглянула на него, и Макс кивнул. — И когда добился, просто утратил к ней интерес. Но выходит, здесь все намного сложнее, он так охладел к ней из-за вашего ребенка. А она переживала. Очень. Когда я навещала их в последний раз, мне вообще не понравились их отношения, но мне не хотелось бередить душу своей девочке лишними распросами. С Тимуром мы почти не виделись, он встретил меня на вокзале, а отвозили вообще другие мальчики. Я тогда спросила у нее о вас..

Максим подобрался, Ксения Олеговна снова вытерла скатившуюся слезу.

— Она расплакалась, и я больше не стала ее донимать. Ведь она мне выдала версию, что вы нашли себе богатую невесту, и она в отместку вышла замуж за Тимура. Мне так было жалко малыша, что он тоже родится в отместку, просто вам назло. А разве так можно пускать на свет детей? Так что я даже рада, что так все обернулось, вам ведь нужен этот малыш?

— Мне они двое нужны, Ксения Олеговна, — серьезно ответил Макс, и у него немного отлегло от сердца. Похоже, союзницу он хоть и с боем, но добыл. — И я не отступлюсь. Просто сам я с ней не справлюсь.

— Справитесь, — она слегка улыбнулась, — вы сбавьте немного обороты, отойдите в сторону и не напирайте. Чтобы ей больше не было чему сопротивляться. И можете называть меня просто Ксения, если так удобно.

— А вы тогда прекращайте мне «выкать», — серьезно ответил Максим, ощущая, как его затапливает волна признательности к этой уже такой нечужой женщине, — если уж готовы взять меня в родственники.

— Меня не очень спрашивали, — она улыбнулась уже шире, — но мой внук говорит, что да, готова. И совсем не готова стать для вас тещей из анекдотов, — и тут же поправилась, — для тебя, Максим.

— Я тоже не буду зятем из анекдотов, обещаю, — сказал он и выдал свое предложение, с удовольствием наблюдая, как знакомо распахиваются от удивления глаза его без пяти минут родственницы.

Он получил не просто союзницу, он получил в помощь целую хорошо подготовленную и вооруженную армию. Все-таки, он и правда толковый и умный, более удачного хода, чем заручиться поддержкой двух самых близких людей его девочки, придумать было сложно. Домой Максим возвращался довольный и умиротворенный, но лишь только зашел поздороваться с ребятами и попросить их отогнать машину на мойку, во флигель вломилась его головная боль, увидела его, расплакалась и убежала.

И он сразу забыл, что советовала ему Ксения, побежал следом, поймал и попытался объясниться, но она, несмотря на свой живот, довольно резво увернулась и закрылась в доме. А он так соскучился, что просто бродил у нее под окнами, пока совсем спать не потянуло.

Он специально не появлялся пять дней, звонил Пашке, узнавал новости о своей капризной девочке, и когда Павел доложил, что она уже три дня сидит безвылазно в доме, не выдержал, вернулся и подогнал машину под самые окна, чтобы выгрузить покупки. Дина стояла и смотрела куда-то в сторону, закутавшись в плед и прислонившись к дверному косяку, босиком, поочередно подворачивая то одну, то другую ногу. А он понимал, что ко всему прочему девчонка объявила голодовку. И правда разозлился. На себя.

Их сын вмешался очень вовремя, только так Максим мог истолковать все, что было дальше. «Какой хороший, умненький мальчик!» И слушая, как стучит и толкается изнутри его ребенок, Макс понял, что до этих пор воспринимал все как в какой-то другой реальности: вот есть беременная Дина, а где-то там у него будет сын. Даже слыша сердцебиение и вглядываясь в экран прибора УЗИ, он не до конца все осознавал. И только теперь понял, ощущая эти толчки и удары, что его ребенок здесь, рядом с ним, поэтому хватит уже танцевать нелепые танцы друг вокруг друга, сейчас вот только он отгонит машину от крыльца или скажет охране. И уже у дверей услышал тихое «Не уходи…»

— Я хотел отогнать машину, Дина, я больше никуда не уйду, находился уже, — а потом что-то разглядел в ее лице и понял, что ничего не случится, если машина останется там, где стоит. В конце концов, охране можно позвонить по телефону.

Максим подошел к Дине, она смотрела так, что он не сдержался, слишком резко притянул ее к себе, прижал макушкой к своему подбородку и прошептал:

— Динка, ты меня совсем разлюбила? У меня вообще нет шансов?

Она вздрогнула, но не ответила, лишь опустила голову. Это был неплохой знак, и тогда Максим взял ее лицо в руки и заставил посмотреть себе в глаза.

— Тогда скажи, девочка моя, почему тебе со мной так плохо?

Максим понимал, что в принципе, он мог задать любой вопрос, вплоть до того, какой сегодня день недели. Этот поток слез просто слишком долго копился в ней, и она должна была вылить на него все до последней капли, чтобы самой в нем не утонуть.

Они сидели прямо на полу, прислонившись к стене. Максим забрал ее себе на руки, привалил к груди, и она всхлипывая и запинаясь, рассказывала о всех горестях, которые отравляли ей жизнь. А Макс гладил упругие, одуряюще пахнущие волосы, и спокойно с расстановкой объяснял, как он будет расправляться с каждой такой бедой.

«Я не могу, Макс, я такая большая, неповоротливая и толстая. А что, если я такой останусь? Еще два месяца, а мне так тяжело ходить»

«Потерпи, счастье мое, два месяца это совсем недолго. Конечно не останешься, никто еще не ходил беременным до старости, а потом ты снова будешь худенькой, ты и сейчас худенькая, у тебя только живот вырос и… Живот. А если тебе тяжело, давай я буду тебя везде носить. Ты носишь нашего ребенка, я буду носить тебя, хочешь?»

Она даже перестала плакать и улыбнулась сквозь слезы.

«Ты что, Крокодил Гена?»

Да хоть Царевна Лягушка, лишь бы она так не смотрела на него, как невольница на невольничьем рынке.

«Мне здесь совсем одиноко, ты меня бросил одну, все время сидишь у своих охранников, а этот дом такой большой…»

«Я же думал, что ты не хочешь меня видеть, любимая моя девочка, зачем мне твои охранники, я к тебе ближе хотел быть. А почему ты не пригласишь в гости своих подруг, пусть приезжают, пусть хоть живут здесь, чтобы тебе скучно не было. Кстати, хороший повод их пригласить, когда мы распишемся, это никуда не годится, радость моя, у нас уже ребенок такой взрослый, а мы до сих пор не женаты. Твои подруги решат, что я какой-то козел, не хочу на тебе жениться».

«Так ты меня больше не зовешь замуж, я думала, ты передумал жениться, тебе надоело, и ты меня разлюбил…»

«Ничего я тебя не разлюбил, и жениться я не передумал, а если ты будешь умницей и хорошей девочкой, если поешь и со мной погуляешь, у меня для тебя есть хорошая новость, тебе понравится. Вот сейчас приготовим ужин и пойдем гулять. Или это еще не все?»

«Мне охранники не отдают котенка, которого они у собак отбили, он у них живет, маленький, беленький такой, он ко мне от них убегает, а они назад забирают».

«Так это же я им и… Зачем тебе котенок, радость моя, он блохастый, у тебя скоро будет ребенок, или давай я в питомнике куплю… Все, все, забирай, только не плачь. Завтра они его в ветеринарку свозят, блох выведут, и забирай».

«Мне надоело здесь гулять, я уже не могу видеть эти елки…»

«Любимая моя, это не елки, это сосны. Ладно, ладно елки. Завтра куплю бензопилу, ты мне будешь показывать, какие именно елки тебе надоели, а я все срежу, только не плачь больше, пожалуйста».

А потом с опаской смотрел, как она заходится смехом, размазывая слезы и представляя, как он с бензопилой ходит по лесу. Оставалось надеяться, что эти переходы от слез к смеху и обратно не надолго.