Бартер

С тоской вспоминая о планах провести вечер за домашними делами, плетусь к навороченной двери, порядком выглядящей нелепо на фоне скромного интерьера. У нас и выносить-то особо нечего. Разве что какой-то безумный флорист вдруг решит обчистить мою спальню.

— Привет. Шикарно выглядишь, — произносит Максим сдавленным голосом, а я чувствую острый укол под сердцем, вдруг не найдя в этом серьёзном молодом мужчине взбалмошного юнца, который постоянно задирался, без стеснения демонстрируя миру и нормам приличия средний палец.

Машинально поправляю волосы, пропуская его в квартиру, и тут же удерживаю за рукав блейзера.

— Макс, подожди…

Он рассеянно прислушивается к пению из детской. Вопросительно вскидывает бровь, ловко перехватывая мою руку, и порывисто тянет меня на себя. От неожиданности ахаю, теряю равновесие… Наши лица оказываются в паре сантиметров друг от друга.

Я на мгновение застываю, утопая в омуте серых глаз. Сердце бешено стучится в рёбра, когда Макс касается пальцами мочки, рассматривая серьги из чёрного золота, подаренные братом. По шее сбегают мурашки, ошеломляя приливом самых разных эмоций. Что пять лет назад, что сейчас — ничего не меняется. Достаточно прикосновения, чтобы грудь наполнилась трепетом, а в лёгких застыло дыхание.

Это так сладко… И так невыразимо страшно, потому что счастливых мгновений между нами — по пальцам пересчитать, а часов, охваченных отчаяньем — тысячи. Время не лечит, лечит плохая память. Вот только Макс запомнился мне всё же слишком остро, обидой за равнодушие, тоской по нам несбывшимся.

Резко дёрнувшийся кадык подсказывает, что выдержки в нём самом не так уж много. Чуток пережать и привет берсерку.

Тоже переживает. Такой непривычный контраст с тем, что он недавно вытворял в офисе… Абсолютно непредсказуемый тип.

— Что-то случилось? — Макс притягивает меня ближе, внимательно смотрит в глаза.

В его жестах уже нет того злого соперничества, что накаляло воздух пару часов назад, когда он неожиданно перехватил меня у двери. Но тон звучит настороженно — одно неверное слово и жди беды.

— Зачем это всё? Продукты, цветы, игрушка… — собственный голос подводит, падая до хриплого шёпота. — Ты ведь не хуже меня знаешь, что я ничего не приму.

Это невыносимо.

Невыносимо сложно держаться непринуждённо, ощущая его горячую руку на талии, тепло его дыхания на своих губах. Макс намного выше меня, но чуть расставленные ноги и наклон головы частично скрадывают эту разницу в росте. Чувствую себя пойманным в лапы кота птенцом.

— Знаю, поэтому не принёс ничего лишнего. Ты меня накормила, я вернул продукты. Не обессудь, если там больше, я в пропорциях не разбираюсь. Раз уж так принципиально, то пусть будет авансом, на случай если захочешь ещё разок осчастливить голодающего.

— Цветами я тебя не кормила, — отмечаю с нервным смешком.

— Букет — компенсация за моральный ущерб.

Стоит, лыбится самодовольно. На всё-то у него довод есть.

— Медведь-то каким пушистым боком в наш счёт затесался?

— А его я не тебе принёс. Мы с Кнопкой сами разберёмся. Не вмешивайся.

Бравада, придающая мне силы, окончательно сменяется опустошённостью. Веду его в детскую, уже не теша себя глупой надеждой на то, что сумею хоть как-то на него повлиять. Видимо, Макс пока смутно представляет, в какую сомнительную авантюру ввязывается, пытаясь переспорить свою дочь.

— Привет, ребятня, — бодро здоровается Мартышев, перебивая нестройный хор детских голосов.

Однако если он рассчитывал на ответное радушие, то здорово просчитался… Ксюша лишь насуплено кивает, демонстративно не отрывая взгляда от телевизора.

— Привет, — отвечает за неё Костя, ненавязчиво сжимая ладошку подруги.

Мартышев протягивает ему руку. Костя, помедлив, отвечает. Судя по тому как напрягается детская кисть, юный защитник прикладывает все силы, чтобы деморализовать гостя и тем самым впечатлить маленькую хозяйку комнаты. Впрочем, зря старается. Она аж сопит, так усердно смотрит рекламу таблеток от геморроя.

— Кнопка, тебе мама говорила, что я приду? — Макс едва заметно морщится, наступив на фломастер.

— Говорила, — кивает Ксюша, всем видом показывая недовольство раздавшимся хрустом и тем, что он заслонил собой экран телевизора.

— Про кино рассказывала?

— Рассказывала.

Дочь отводит голову, не позволяя ему дотронуться до плюшевых ушек на своём капюшоне. Макса становится чуточку жаль. Совсем даже не чуточку, если уж честно. Самой нередко хочется взвыть от их упёртости.

— У тебя такая красивая пижама, — не сдаётся Макс. — В ней пойдёшь?

— Не пойду. Спать буду.

— Жаль. Там очень красивая сказка про бабайку. Про то, как он стал прекрасным и добрым принцем.

Ксения лишь пожимает плечами, не выразив никаких эмоций. Я уже собираюсь увести Макса в сторону, хочу объяснить, что нельзя сначала вынести дверь и рычать на мать, а на следующий день как ни в чём не бывало ждать от ребёнка понимания.

Это так не работает. Чтобы выстроить доверие нужно время. Много времени. Но затем дочь скашивает глаза на сиротливо сидящего в углу медведя, и нижняя губа начинает мелко дрожать. Серые глаза сверкают упрямством и в эту секунду она сильнее обычного похожа на своего отца.

— Мама сказала, что бабайки не меняются!

Да чёрт возьми!.. Я сейчас готова язык себе отрезать за те слова. Вот так оно благими намерениями всегда и получается.

— Правильно мама сказала, — мрачно улыбается Макс, опускаясь на корточки. — Но зато если я стану твоим другом, тебе больше некого будет бояться. Только представь… Достаточно сказать: Бу! И все враги убегут кто куда. Но тебе, зайчишка, конечно, страшно. Маленькие девочки такие трусихи.

— Я не трусиха! — Ксения вырывает кисть из пальцев Кости и возмущённо скрещивает руки на груди, с вызовом глядя на своего отца. — Я не боюсь тебя!

— А почему дрожишь?

— Я злюсь!

— На что? — не отстаёт Макс.

Она на секунду теряется, но затем кивает в сторону медведя.

— Мне не нужны твои подарки.

— Узнаю в тебе твою маму, — Макс порывисто зачёсывает назад волосы, лишь подрагивающими пальцами выдавая волнение. — Только мишка не подарок. Это бартер.

— Бар-тер… — выводит Ксения одними губами, пробуя на вкус новое слово. Похоже, детское любопытство понемногу вытесняет враждебность. — Что это?

— Вот смотри… — Он достаёт из кармана блейзера сложенный в четыре лист и под заинтригованным взглядом дочери медленно разворачивает. — У меня есть мягкий красивый мишка, но у тебя ещё нет своих денег, чтобы его купить. Правильно?

— Мне мама покупает, — бурчит Ксюша.

— Верно, но ты можешь получить его иначе. — Заметив, что малышка непонимающе хмурится, Макс показывает невесть как попавший в его руки рисунок. — У тебя есть то, что очень нужно мне. Я хочу себе портрет твоей мамы. И готов поменять его на этого мишку.

Ксения колеблется. Задумчиво смотрит на медведя, которого весь вечер старательно игнорировала, затем любовно обводит пальцами синие веснушки собственного творчества и с подозрением уточняет:

— А что ты с ним будешь делать?

— Ох, это страшный секрет, — щурится этот прожжённый аферист, пытаясь всем своим видом внушить детям страх и трепет. — Вы точно никому не расскажете?

Костя с Ксенией, приоткрыв рты, синхронно мотают головами.

— Я очень боюсь спать один. До жути. Аж кровь в жилах стынет и волосы дыбом встают! — продолжает Макс нести откровенную чушь, но с таким убеждением, что невольно закрадываются сомнения, не состоял ли он в театральном кружке. — А так, рисунок спрячу под подушку и буду больше не одинок. Ну что, по рукам? Выручай.

Детские пальцы, дрогнув, отпускают край листа, и я понимаю, что сама всё это время не дышала.

— Забирай, — соглашается Ксения.

— А в кино со мной пойдёшь? — ушло подмазывается Макс, едва почувствовав слабину. — Я обещаю вести себя хорошо. В садике расскажешь, с кем ходила — все обзавидуются.

— Бартер? — умильно выдаёт наше чудо.

— Бартер.

Я киваю на вопросительный взгляд дочери, хотя сама ещё час назад безуспешно пыталась уломать её дать Максу шанс. Но такова традиция. Формально последнее слово должно быть за мной.

— Уходите все, — властно требует Ксюша, подрываясь с дивана. — Я буду одеваться.

Костя пулей выбегает первым, наверняка сообразив, что шоколад на кухне остался без присмотра. Мы же с Максом задерживаемся в дверях, где всё это время грела уши Лина.

— Браво, сказочник, — насмешливо хлопает она его по плечу. — Теперь я знаю, почему мой бедный Вася в командировках никогда не спал один. А я его, глупая, бл… блатными словами всякими называла, для ушей неискушённых непредназначенными.

— Соколовская… — Макс скребёт пальцами воздух у её горла. — Ты с моим шефом, случайно, не родня? Бесите одинаково.

— Так может проблема в тебе? — понижает она голос. — Сходи, что ли, сначала на курсы по управлению гневом, потом детей развлекать напрашивайся.

— Сама иди со своими курсами знаешь, куда? — в тон ей елейно огрызается Мартышев.

— Куда?

— По известному адресу. А не знаешь, на заборе поищи, записан. Ахметова, я в ванную. Воды попью.

— Так на кухне можно… — растерянно заговариваю, но меня прерывает резкий хлопок двери. — Лина, ты что-то понимаешь? Что с ним?

— С ним-то ладно, сама говорила — бешеный. С тобой что? — Щёлкает она перед моим носом пальцами. — Я понимаю, что ты пять лет никого к себе не подпускала. А тут он, горячий аж штаны дымятся. Предлагала же, оставь мне Ксюшу и иди к нему хоть на всю ночь. Но… два дня. Марьям. Всего два дня! За которые он, между прочим, уже успел вынести дверь. И ты так спокойно позволяешь ему вести вас с ребёнком в кино?

— Макс её отец… — Открываю шкаф и роюсь в полотенцах, пытаясь выиграть время. Понимаю, что Лина лишь повторяет мои же недавние мысли, но… — Я когда их вместе вижу, в груди гудит и жалит как в развороченном улье.

— Напомнить, как мы вместе Костю к психологу водили? Вот это действительно жалит. Вася тоже его отец. Даже подгузники сыну менял когда-то, и где он сейчас? — Лина крепко прижимает меня к груди, гладит по волосам, как маленькую. — Только не дуйся, родная. Я как себе, хочу тебе счастья. Знаешь как обидно за тебя, за себя, за наших малюток. В общем, тебе виднее, но хотя бы знакомь его с малышкой постепенно. Убедись сперва, что он вас снова не обидит. Не пори горячку, если он ваш, то никуда не денется.

Ей-богу, проще договориться с граблями, чем с этой горячкой. Не получается у меня. В груди пожар, а в голове бедлам.

Замешкавшись, стучу в дверь собственной ванной.

«Входи» — сухое как скрип снега в февральский мороз, помогает частично прийти в себя.

— Мартышев, ты что… — хочу закончить фразу резонным: «устраиваешь?», но кто б мне дал договорить…

— Скажи, зачем ты настраиваешь против меня ребёнка? — хрипло цедит Макс сквозь зубы. — Какой я к чёрту бабай?!

— А ты у зеркала спроси!

Пытаюсь сбежать, каждой нервной клеточкой чувствуя бьющее от него напряжение. Но Макс проворнее, первым хватается за дверную ручку, я лишь успеваю одёрнуть пальцы как от кипятка.

Он поворачивает голову и демонстративно всматривается в своё отражение.

— Свет мой, зеркальце, скажи: где я монстра-то проглядел? Где безобразные зубы, уродский нос, что там ещё… Рога! Кстати, о рогах… — Он снова поворачивается ко мне, сокращает расстояние, вынуждая боязливо вжиматься в стену. Это неосознанное движение, будто удар хлыста, подстёгивает его напирать активнее. — Ахметова, это что ещё за панибратство с шефом?

Макс обжигает мне щёку дыханием, продолжая высказываться, настолько грязно и витиевато, что я приоткрываю рот, от одной попытки визуализировать хоть часть обещанного сделать с нами двумя, а потом ещё разок отдельно с Германом, если мы не немедленно не прекратим этот «Форменный, мать его налево за ногу, беспредел!».

— Всё высказал? — быстро шепчу, пока он переводит дыхание. — Значит так. Будешь продолжать устраивать вечеринки и ломать нашу квартиру, Ксения тебя не то что бабаем звать продолжит, а экзорциста вызовет. И заметь, опять без моего вмешательства. А как я обращаюсь к Герману наедине, тебя не касается. Если тебе везде мерещится флирт — это исключительно твои проблемы. И подругу мою обижать не смей. Лина одна мне все эти годы помогала. Ещё вопросы есть?

— Есть!

— Мартышев, не наглей, — возмущаюсь тихо. — Я сейчас просто выставлю тебя метлой поганой! Пойдёшь в своё кино один и будешь сидеть сразу на трёх стульях. Всё как ты привык.

— Почему ты такая красивая, а? — перебивает Макс, обхватывая моё лицо ладонями, и целует прямо в губы!

Собственно, на этом всё. Стою истуканом. Отвечаю обстоятельно и неторопливо, латая пробелы в памяти, затёртые до дыр одинокими ночами. Пощёчину влепить всегда успеется, а пока просыпаюсь…

Вот честно! Чувствую в теле каждый свой атом: покалыванием в пальцах, слабостью в ногах, тёплой волной, бьющей вверх — к самым лёгким, и превращающейся в звук.

В тихий стон, полный тоски по его низкому голосу и нахальному прищуру.

В жалкий вздох, о бесконечных диалогах с тишиной, что вела годами, получая в ответ лишь растерянное эхо — собственный вопрос «Почему?».

Почему обида сразила доверие к нему наповал, но пощадила чувства?