Глава 15. Степан

– Как ты себя чувствуешь? – поворачиваю голову, пересекаясь с Филатовой взглядами. Она сидит рядом на переднем пассажирском отцовской машины и ковыряет этикетку на бутылке с водой. Тут же резко прячет от меня глаза и, тяжело вздохнув, пищит себе под нос: – Мне стыдно, – и вновь протяжный милый вздох, выбивающий из меня полуулыбку. – А помимо? – Помимо – хорошо. Извини и … – поднимает лицо и остро впивается вот этим невинным взглядом под ребра, – спасибо. Киваю и, с трудом разорвав наш зрительный контакт, перевожу внимание на дорогу. Она не обманывает. Моя попутчица действительно выглядит гораздо лучше, чем в мужском туалете, где она прощалась со всей выпитой «Маргаритой». Ее щеки порозовели, но, возможно, они пылают от смущения, потому что мне пришлось держать ей волосы. Всё это прилично накручивает, поскольку, хара, твою мать, у меня зудит стойкое ощущение дежавю. Ровно шесть лет назад что-то подобное откинуло нас на километры друг от друга. Лето, поздний вечер, убегающий в ночь, и мы… В тот день мы виделись в последний раз перед моим побегом в Израиль. Может, и не стоит проводить параллель, но у меня внутри точит какая-то экзотерическая хренотень, позволяющая думать, что нас нарочно отбрасывает назад, чтобы что-то исправить или же сделать иной выбор. Хара, я не знаю! Да, не. Маразм это всё. Растираю ладонью шею сзади и наклоняю голову вправо-влево. – Стёп, мне правда очень, очень стыдно. Вероятно, я не дружу с алкоголем и мне больше не стоит экспериментировать. Да еще и эти танцы. Растрясло, – виновато оправдывается Филатова. Я вновь смотрю на нее. Она развернулась ко мне практически всем корпусом, словно собирается обсудить со мной вышесказанное. И это еще раз окунает меня в реку памяти, поскольку я, черт… я помню, насколько красноречива Филатова под градусом. – У тебя может быть индивидуальная непереносимость этилового спирта, – заключаю как будущий врач. – Будь аккуратнее с этим. И с препаратами на основе него. Можно сдать анализ, чтобы узнать точно, – смотрю на губы, которые Юлька неосознанно поджимает. И вроде действие-то банальное, а у меня уже в башке фонарики горят. – Окей, док! – улыбается и, смущенно хлопнув глазами, отворачивается к окну. Выдыхаю тихо и незаметно от нее. На минималках. Чтобы не спалила, как перехватывает дыхание, когда она вот такая: милая, смущенная и румяная. На светофоре мы стоим в гробовой тишине. Не слышно даже урчания движка, зато я слышу шум крови у себя в ушах. Давление в ней бунтует – дай Бог, и мне не нужен тонометр, чтобы знать: сегодня я не космонавт. У меня все жизненно важные показатели скачут: то стремительно падают, то зашкаливают заоблачно. – Вот видишь, ничего страшного не случилось от того, что мы нормально поговорили. Жаль, что произошло это при таких обстоятельствах. Смотрит. На меня смотрит. Чувствую. Я всё чувствую, когда Филатова генерирует для меня свои потоки. Вероятно, я должен что-то ответить. Только что? Это для неё ничего страшного не произошло, а у меня, хара, все мои клятвы летят к чертовой матери. Что мне ей сказать? Что, блин, не разделяю с ней этого счастья?! – А почему ты выбрал такую специализацию? Ну, в смысле пластического хирурга, – прилетает следом, освобождая меня от комментариев первой части её утверждения. В который раз смотрю на Филатову. В голубых глазах блеск ожидания, словно сейчас я удивлю её какой-нибудь сахарной историей о том, как между мной и хирургией случилась взаимная любовь с первого взгляда. Но мне придётся ее разочаровать, поскольку мой выбор прозаичен как бином Ньютона: – Родной брат моего деда, Натан, – пластический хирург. Я присутствовал на приемах, наблюдал за его работой во время операций. Втянулся, – пожимаю плечами. Это правда. У меня не было конкретного видения, кем бы я хотел врачевать. Я просто знал, что буду лечить. Вот и всё. Но у Юльки восторженно горят зрачки. Вероятно, мой ответ ее устроил. Смешная такая. – А у меня свой салон цветов, – довольно оповещает, закусив нижнюю губку. Выгибаю бровь на манер «да ну?» – Да! Я составляю букеты! – поднимает руку и крутит в воздухе запястьем, на котором шелестит цветочный браслет. – Тоже я делала, – хвалится. Что-то такое слышал. Во время Сонькиной болтовни проскальзывало, но я нарочно блокировал для себя всю входящую информацию касательно Филатовой. – Интересно. А как же реклама или как там… – пытаюсь припомнить, на какой специальности училась Филатова. – Маркетинг! – подсказывает. – Но нет, увы, не срослось. Это не мое. – А возиться с цветами твоё? – Мне нравится, – мечтательно откидывает затылок на подголовник. – Знаешь, у меня самая красивая работа, – поймав мой заинтересованный взгляд, продолжает. – Она мне приносит удовольствие. Это сложно передать словами, но цветы дают мне невероятный прилив сил. А когда я получаю эмоции от моих клиентов… это… это подпитывает, понимаешь? Я чувствую, что дарю людям частичку прекрасного. Я охреневаю. Каким образом мне вообще удается управлять машиной в условиях того, что мое внимание полностью фокусируется на девчонке, которую я, твою мать, не узнаю? Вся эта воздушность и романтизм… Откуда? Она болтает еще и еще, рассказывая о цветах и о том, как они с ней разговаривают, а у меня в мозгу поломка: черно-белые кадры, где Юля раскурочивает деревянные бруски, со скрежетом меняются на разноцветные слайды, на которых Филатовой улыбаются ее любимые ромашки. – Лучше здесь припаркуйся. Во двор не пустят, – Юлькин голос выдергивает из морока, и только сейчас я осознаю, что мы подъехали к ее дому. Вклиниваюсь между пустующим инвалидным местом и бэхой. Вглядываюсь в лобовое. Шесть лет назад двор был открытым. Гашу в себе долбанные воспоминания, в которые окунаться вообще не хочу. Там пекло и жгуче, хотя, может, мне казалось таковым тогда в силу своего возраста. Вполне вероятно, там не всё так страшно, но проверять не рискну. – Два года назад нам закрыли двор, – поясняет. – Стало много чужих и посторонних… – резко замолкает, опуская лицо. Да, захнах, прямо, как в ту ночь я. Сидя на лавочке у ее подъезда. Посторонний и чужой. Стискиваю руль. Молчание режет только уличный слепящий фонарь, щемящийся через лобовое окно. – Степ, ты ведь обиделся на меня, да? – шелестит ее тонкий голос. Я смотрю на свои пальцы, врезающиеся в кожаный чехол на руле. Думаю, батя не будет в обиде. Возмещу, если че. Мне сейчас крайне необходимо направить ураган эмоций хоть во что-нибудь, потому что этот вопрос… Я не хочу всего этого. Не хочу. – О чем ты? – не смотрю на нее. – У тебя дома, там, на кухне, ты сказал, что не рад меня видеть. Это потому, что ты обиделся? Расскажи мне. Степ, расскажи. Я не понимаю и… я ничего не помню, – голос срывается. А я как чумной. Стараюсь перераспределить в себе ярость, гнев, досаду, обиду, ревность, ненависть, горечь, да всю бурю эмоций, пробивающихся сквозь ребра. – Я тоже. Пойдем, провожу, – отстёгиваю свой ремень. У меня нет желания всё это вспоминать. Я не помню. Я тоже ничего не помню. Выпрыгиваю из машины. Чертов фонарь долбит в лицо. Отворачиваюсь. Не хрен меня светить. На моем лице сейчас хуже, чем на операционном столе во время абдоминопластики*. Спиной и затылком чувствую приближение, а затем ее руки обвивают меня за талию. Крепко смыкаются на животе, отчего замираю. Как пришибленный пялюсь в одну точку перед собой, ощущая, как шею щекочут ее волосы, а следом тёплое дыхание: – Спасибо. Я очень рада, что мы помирились. Я скучала по тебе, Степ. Ох, твою ж мать. Что ты творишь, девочка? Юлька отлепляется, обходит меня справа и встает напротив, заглядывая в глаза: – Мир? – вытягивает мизинец как в детстве. Где-то что-то сигналит, предупреждающе воет. Настойчиво и монотонно так, что скручивает и давит на уши. Как аппарат жизнеобеспечения перед тем, как отправиться на тот свет. Это у меня в башке. Предохранители семафорят, но не отрезвляют. Я как замороженный смотрю на Юлькин протянутый палец примирения, а к горлу желчь подкатывает. Но я, должно быть, извращенец, раз протягиваю свой и переплетаю наши пальцы как стебли лианы. Юлька с довольным визгом бросается мне на шею, шепча: – Спасибо, спасибо, спасибо! Убегает так же стремительно, как навязалась. Я стою. Не двигаюсь. Перевариваю. Что со мной не так? Я серьезно подвязался с ней дружить? Снова окунаюсь в это дерьмо? В тумане, коматозе, как чумной и на холостых добираюсь до дома, восхищаясь всю дорогу своей крутостью идиотизма. Дома темень и строжайшая тишина. Поднимаюсь в свою комнату, смотрю на Сару, спящую в моей постели, и спускаюсь вниз. Завтра я буду врать ей о том, почему засну и проснусь на диване в гостиной, а не рядом с ней. *абдоминопластика – это хирургический способ коррекции формы живота и талии.