ЭПИЛОГ. Спустя десять месяцев. Июнь

Степан – Шеф, звук убавь, – касаюсь плеча водителя такси, – пожалуйста, – добавляю. Дождавшись ответного кивка и полной тишины в салоне авто, перевожу взгляд на Юлю, пристроившую голову на моем плече. Она спит. А, может, поверхностно дремлет, но в любом случае я не собираюсь отбирать у нее такие редкие в последнее время крупицы отдыха. Всю дорогу Юлю безбожно рвало. Пока я караулил её у туалета, меня самого морально подрасшатало, но я, даже как врач, ничего не могу сделать. Всё, что я мог сделать, – я сделал. И это, наверное, пока самое важное и бесценное из всех моих достижений – многоплодная беременность. Многоплодная – это означает, что у нас с Юлькой будет два ребенка. Звучит круто. С учетом того, что мы не в браке, у нас нет собственного жилья, и я пока официально безработный. Действительно круто. У нас с собой два чемодана с вещами. За год проживания в Тель-Авиве мы ни хрена не нажили. Всё потому, что мы подспудно знали – в Израиле на ПМЖ не останемся. Мы возвращаемся на родину налегке, но с огромным багажом, как бы парадоксально это ни прозвучало. О том, что мы едем в Россию с концами, наши родители знают. Мы просили нас не встречать, но уверен, сейчас весь дом стоит на ушах в предвкушении нашего приезда. О том, что Юля беременна, знают только мои бабушка и дедушка. О том, что в чемодане с нами летело помолвочное кольцо, которое я завернул в свои трусы, чтобы не потерять, не знает никто. Сегодня вечером у нас панируется застолье по случаю нашего возвращения, но семья ни в курсе о том, что мы собираемся сообщить о нашем с Юлькой положении, а Филатова, в свою очередь, не догадывается о моих планах сделать ей предложение. Вечер сюрпризов обещает быть томным. Наученный прошлым опытом я больше не собираюсь прятаться, скрываться, откладываться важное на потом. Наверное, когда я делал своих детей, думал также. Я не помню. Но хочу оправдать себя хотя бы этим, потому что заводить детей, когда у тебя даже трудовой книжки нет, – как бы мягко сказать… безрассудно. А по-другому у меня не получается. Рядом с Юлей рассуждать и думать у меня не выходит, но одним своим преимуществом я всё же смею гордиться. Когда я на работе, я – на работе. Мои холодная голова и здравый рассудок там же. Именно это преимущество мне помогло не наломать дров в тот момент, когда от Юли я узнал об истинной причине ее поступка, чуть не лившего жизней меня и ее. Я абсолютно уверен, что друг без друга мы не смогли бы жить. И мне до сих пор катастрофически больно от того, что к этому приложил свою руку человек, которого я ценил, уважал, любил, как члена нашей большой семьи, и которому подражал, как профессионалу своего дела. Натан. Имя родного брата моего деда стоит как кость поперек горла. Сейчас я реагирую на него не так остро, но полгода назад у меня сыпались искры из глаз, когда в общем коридоре семейной клиники мы случайно с ним пересекались. Я не бросался в него истериками и обвинениями. Я посмотрел ему в глаза. А нас следующий день написал заявление в университете о смене специализации с пластики на хирурга общей практики, которую проходил у деда Давида. Весь год я ассистировал ему на операциях и честно, когда мне подписали документы о смене специализации, я выдохнул облегчённо, словно сбросил с себя тонну неподъёмного груза. Наше общение с Натаном я оптимизировал до уровня приветствия, а мой уход из-под его крыла стал для него личным оскорблением и обидой. Что ж… Это его выбор. Ну а я … я очень надеюсь, что полученные израильское образование и диплом магистра мне помогут в нашем городе, но отказываться от помощи родни я всё же не стал. Тем более тогда, когда в моей личной семье через семь месяцев ожидается прибавление. Я, наверное, лукавлю, но в моем положение не все так плохо, как говорят мои гиперответственность и мужская самодостаточность. Вообще-то, меня ждет место штатного врача в спортивном комплексе отца Юли. Когда он узнал, что я поменял специализацию, – искренне радовался, потому что вакансия спортивного врача висела долгое время открытой, а с моим образованием мне всего лишь нужно получить аккредитационный лист, что абсолютно не сложно. Этим я собираюсь заняться в течение следующей свободной недели, потому что потом я выхожу на основную работу – в отделение абдоминальной хирургии областной клинической больницы. Туда хрен попадешь, но меня взяли по блату. Мой дед Давид договорился, и можно было бы сколько угодно гнуть пальцы и долбить себя в грудь кулаком, что «я всего добьюсь сам», но, чтобы разбрасываться такими предложениями, когда на повестке у меня расширение семьи, нужно быть совсем идиотом. Я засунул свой максимализм в заднее место и успокоился. Целую Юльку в макушку. Ее дыхание ровное и плавное, и я тоже расслабляюсь. У нее жуткий токсикоз, но я проживаю его вместе с ней. Надеюсь, в родных стенах ей станет получше, поскольку душевное состояние имеет значение. Я знаю, как весь год она тосковала по дому. Юлька демонстративно не показывала, но, когда на зимние праздники мы прилетели домой, я видел, как горели ее глаза, и как тяжело она расставалась с родителями, когда мы уезжали обратно. Я тоже возвращаюсь на родину с чувством полного удовлетворения: рядом со мной любимая женщина, под ее сердцем бьются два крохотных сердечка наших детей, дома нас ждут наши семьи, а за окном ржавой тачки такси – теплое лето, родной запах магнолии и речного ветра. Зарываюсь носом в Юлькины волосы: они пахнут отвратно после двух перелетов, но мне по-кайфу. Я, твою мать, счастливый человек! Сейчас я могу говорить об этом с абсолютной уверенностью и не оглядываясь назад туда, где после нашего с Юлей примирения я еще некоторое время тонул в кошмарах и просыпался в холодном поту. Юля включала бра, крепко меня обнимала и шептала о том, что ничего не помнит и давно всё простила, да только у меня всё никак не получалось простить самого себя. Слова Юли прочно закрепились в моей голове: всё решает послевкусие. Так вот мое послевкусие долго набивало мне оскомину во рту и отдавало прогорклостью. Но однажды, поставив меня перед выбором жить в тени вечной вины друг перед другом или же начать эту жизнь заново, Юля заставила меня отпустить тот страшный эпизод в постели ее номера. Сегодня мое послевкусие – счастья и начала всего самого лучшего, что ждет нас впереди! Юлия – Юль, а тебе не хочется томатного сока? Меня всю беременность плющит от него. Пью литрами, – с набитыми тортом щеками спрашивает Сонька. Я чувствую, как мои щеки горят. Не удивлюсь, что скоро я вспыхну как лампочка. Я наэлектризована так, что коснись меня – отбросит прилично. А все потому, что десять минут назад мы со Степой сообщили нашим семья, собравшимся за большим столом на заднем дворе дома Игнатовых, о том, что я беременна двойней, что стало для них приятной и нисколько не удивительной новостью. А следом Степа мне сделал предложение, что стало удивлением для меня. Волнительным удивлением. Но это не помешало мне сказать ему да. И теперь мы со Степой звезды этого вечера. Мне неловко от таких вопросов Сони. Я краснею, потому что мне кажется, что вопросы беременности слишком интимны и личные, чтобы обсуждать их при всех, но подругу ничего не смущает. Она зачерпывает приличную ложку торта и трамбует его у себя во рту. У Сони прекрасный аппетит. Это заметно по килограммам, отложившимся у нее в щеках, в бедрах и ягодицах. Всю беременность у Софьи прекрасный аппетит, и ее не мучал токсикоз. У них с Богданом тоже двойня, и Соне рожать… кажется, ей нужно было родить около года назад, потому что ее живот – это что-то запредельное. Он огромный. Он нереально огромный, и мне страшно представить, что будет со мной. Две недели назад Богдан привез Соню сюда. Подруга будет рожать здесь, и первое время после родов она останется жить с малышами в доме родителей, а ее муж планирует курсировать между Сочи, где у них гостиничный бизнес, и семьей. У ребят будут две девчонки. Кто будет у нас со Степой, мы пока не знаем. Но я уже их люблю. Кто бы там ни был, я люблю их безусловно. Потому что они – результат нашей любви, которой мы занимались весь год, как только Игнатов переступал порог съемной квартиры в Израиле. Соня активно работает челюстью и закатывает глаза от удовольствия. Наверное, торт, который испекла моя мама, действительно вкусный. Но я еле держусь, чтобы не сорваться к унитазу. Меня адски тошнит. – Нет, не хотелось, – кручу головой и сглатываю кислый комок, подступающий к горлу. – А что хочется? – не унимается Софи. Слева от себя слышу приглушённый смешок. Поворачиваю голову и смотрю на Степана, который с трудом себя сдерживает. Гневно стреляю в него глазами и возвращаю внимание ожидающей моего ответа Софи. – Да, в общем-то, ничего не хочется, – пищу я и опускаю глаза в пустую тарелку, ощущая, как пальцы моего будущего мужа обхватывают под столом мое бедро. Ну да, я вру! И он знает об этом! Но не говорить же всем сидящим за столом о том, что с беременностью я стала сексуально озабоченной?! У меня нет изощренных предпочтений в еде, зато у меня появились изощрённые предпочтения в любви. Я хочу своего жениха постоянно! Как ненормальная, но, как ни странно, занятие сексом мне помогает справляться с тошнотой. Мне действительно становится потом лучше. Это правда! Яростно хлопаю ладонью по руке Степки, который ржет не стесняясь. – М-мм, – тянет Софи. – Кстати, Степ, а ты знал, что, когда мама была беременна нами, она тоже постоянно хотела томатный сок? – обращается к брату. – Да, было такое! – встревает тетя Агата, подтверждая. Степка отрицательно качает головой, не забывая орудовать под моим сарафаном своими хирургическими пронырливыми пальцами. – Юль, ты уже знаешь, чем планируешь заниматься? – неожиданно подает голос Богдан, до этого будто спящий открытыми глазами. Он двадцать часов без остановки гнал из Сочи сюда, и выглядит дико уставшим. Мне не нужно время на размышление. Я знаю ответ на сто процентов: – Возобновлю свою цветочную мастерскую, – говорю мечтательно с придыханием. Я не удержалась, и уже успела побывать в своем салоне, внутри которого все покрылось тонным слоем пыли. Я скучала. Безумно скучала и очень жду момента, когда мне станет полегче, и я смогу творить цветочную красоту, а пока меня тошнит даже от запахов цветов. Но я надеюсь, что игнатовские головастики вскоре сжалятся надо мной и позволят окунуться в любимое дело, которое, кстати, я не бросала. На первом этаже дома, где мы снимали квартиру, размещался цветочный салон, куда я устроилась работать до обеда флористом. Я не осилила иврит, но язык цветов – международный, и за меня говорили букеты, которые я собирала для благодарных клиентов. – О! А можно я буду тебе помогать? – воодушевляется Соня, но я не успеваю ответить, потому что лежащий на столе телефон рядом с Агатой взрывается торжественным маршем. – Диана звонит, – сообщает тетя, глядя на экран. Слышу жалобный визг Германа, после которого бедолага срывается прочь, сверкая пятками. – Доча, привет! – мазнув пальцем по экрану, Агата с широкой улыбкой приветствует Принцессу. Диана не смогла сегодня быть с нами, потому что в Москве у нее начались какие-то супердорогие фотосъемки. – А у нас тут… – мы все моментально замолкаем и настораживаемся, когда лицо Агаты бледнеет. – Диана, что случилось? Ты плачешь? – я вижу, как подбирается дядя Леон, прислушиваясь. – Что-о? Подожди! Когда перезвонишь? Диана! – Агата бесцветно смотрит в экран телефона, а потом растерянно сообщает, – Диана беременна, – впивается прожигающим взглядом в крёстного. – Игнатов, – предупреждающе цедит сквозь зубы. – А я-то тут причем? – вспыхивает дядя Леон и вскакивает со стула. – Кто успел заикнуться про развод? – Агата пытливо обводит нас всех сощуренным взглядом, пока все ошарашенно переглядываются. – Ну всё, Диана беременна – всем кабзда! – режет всеобщее замешательство голос то ли Мишки, то ли Пашки!