глава вторая

Глава 2. Память как чистый лист и кружевная броня

Суета вокруг моей персоны поднялась невообразимая. Стоило мне только опуститься на подушки, как спальня наполнилась людьми, звуками и новыми, не всегда приятными запахами. Служанки, шурша накрахмаленными нижними юбками, сновали туда-сюда: одни тащили медные тазы с горячей водой, другие грели у печи пушистые полотенца, третьи суетливо поправляли сбившийся балдахин, стараясь не встречаться со мной взглядом. Видимо, мое воскрешение все еще казалось им происками лукавого.

Лекарь, Карл Богданович — как оказалось, я чудом угадала не только его профессию, но и имя, выудив его из обрывков то ли чужой памяти, то ли школьных уроков истории — кружил надо мной коршуном. Он щупал пульс, прикладывал холодные, пахнущие спиртом пальцы к моему лбу, заглядывал в глаза и безостановочно бормотал что-то на смеси русского и немецкого.

— Поразительно… Температура в норме. Дыхание чистое, хотя еще вчера в груди клокотало, — он покачал головой, поправляя съехавший набок парик. — Ваше Сиятельство, вы помните, что с вами произошло? Вы помните, как вас привезли с бала в Царском Селе неделю назад?

Я поняла: это мой шанс. Идеальный, классический, затертый до дыр в книгах, но единственно верный в моей ситуации спасательный круг. Амнезия.

Я медленно прикрыла глаза, изображая слабость, хотя на самом деле внутри меня все звенело от напряжения.

— Карл Богданович… — я нарочно сделала голос тише, позволив ему слегка дрогнуть. — Все как в тумане. Я помню… обрывки. Свет. Холод. А потом — темнота.

Я приоткрыла глаза и посмотрела на него самым беспомощным и потерянным взглядом, на который была способна. В конце концов, я не актриса, но жить захочешь — еще и не так сыграешь.

— Моя голова… она словно пустая. Я помню свое имя, помню, что служу Государыне, но многие лица, события последних месяцев… они ускользают от меня, как вода сквозь пальцы. Кто был со мной на балу? Почему мне стало так плохо?

Лицо лекаря вытянулось, он сочувственно зацокал языком, промокая лоб своим неизменным платком.

— Ах, бедняжка! Это все последствия жесточайшей горячки, — он ласково, но с почтительным расстоянием похлопал по краю моего одеяла. — Мозг защищается от пережитого потрясения. Вы подхватили злую простуду, гуляя по парку без теплой накидки. А ваша природная хрупкость и тоска по батюшке с матушкой ослабили организм. Не тревожьтесь, княжна Анна. Память вернется. Главное — вы живы! Сама Екатерина Алексеевна души в вас не чает, она прислала лучших докторов, но мы были бессильны. Это чудо, не иначе.

Значит, сирота. Богатая, судя по обстановке, приближенная к самой Императрице сирота. Что ж, отсутствие строгих родителей-аристократов, которые могли бы раскусить подмену дочери, значительно облегчало мою задачу.

— Спасибо вам за заботу, — я благодарно улыбнулась уголками губ. — Но я чувствую себя такой грязной после болезни. Я бы хотела… привести себя в порядок.

Лекарь встрепенулся, торопливо закивал и, дав еще десяток наставлений служанкам о бульонах и отварах, наконец-то покинул спальню. Стоило тяжелым дверям закрыться за его спиной, как я с облегчением выдохнула. Первый экзамен сдан.

Ко мне робко приблизилась молоденькая девушка с теми самыми бледными веснушками, которая первой обнаружила мое пробуждение.

— Барышня, дозвольте обмыть вас? — ее голос дрожал. — Я Дарья, ваша сенная девка. Вода согрета, мыло с розовым маслом, как вы любите, я приготовила.

— Да, Даша. Пожалуйста, — мягко ответила я, садясь на кровати.

Процесс купания в восемнадцатом веке оказался тем еще квестом. Никаких тебе душевых кабин с тропическим ливнем. Посреди комнаты, на расстеленных льняных простынях, установили огромную медную лохань, по форме напоминающую кресло. Воду туда носили ведрами, разбавляя кипяток холодной водой из кувшинов.

Когда с меня сняли пропитанную потом сорочку, я поежилась, но не от холода, а от непривычного чувства беззащитности. Однако погружение в теплую воду, благоухающую натуральной розой, оказалось блаженством. Дарья орудовала мягкой натуральной губкой, смывая с моего нового тела следы долгой болезни. Я же в это время украдкой изучала себя.

Кожа была идеальной. Ни единого изъяна, ни шрамика, ни растяжки. Грудь — высокая, правильной формы, талия до невозможного тонкая, а бедра округлые и женственные. Тело юной богини, не знавшее тяжелого физического труда и фастфуда. Волосы, когда их промыли специальным травяным настоем, оказались такими тяжелыми, что оттягивали голову назад.

После ванны меня тщательно растерли пушистыми полотенцами, натерли кожу ароматным миндальным маслом, которое мгновенно впиталось, оставляя после себя тонкий, волнующий шлейф, и облачили в чистую нижнюю рубашку из тончайшего льна.

— А теперь, Даша, покажи-ка мне мои платья, — скомандовала я, чувствуя, как вместе с чистотой ко мне возвращается уверенность.

Служанка удивленно моргнула — видимо, прежняя Анна не отличалась таким командирским тоном, — но послушно бросилась к массивным двустворчатым шкафам, занимавшим целую стену гардеробной комнаты, смежной со спальней.

Когда дверцы распахнулись, у меня, как у дизайнера и визуала, буквально перехватило дух. Это была сокровищница. Нет, это была пещера Али-Бабы, только вместо золотых монет здесь висели произведения искусства из шелка, бархата, тафты и парчи.

Я медленно вошла в гардеробную, проводя кончиками пальцев по прохладным тканям. Глубокий сапфировый бархат, расшитый серебряными звездами; нежный персиковый шелк с обилием кружев на лифе; тяжелая изумрудная парча, способная стоять колом без всякой поддержки. Цвета были насыщенными, глубокими, ткани — баснословно дорогими.

— Боже мой… — вырвалось у меня.

— Ваше любимое, — Дарья выудила из недр шкафа платье невероятного небесно-голубого оттенка. Ткань мерцала в свете свечей, как водная гладь. Лиф был щедро украшен жемчугом, а рукава заканчивались пенными водопадами брабантских кружев.

— Это шедевр, — искренне восхитилась я, мысленно прикидывая, сколько бы такой наряд стоил в наше время. Миллионы.

— Желаете примерить, барышня? — робко предложила служанка, заметив мой горящий взгляд. — Вам бы встать на ноги, размяться. Лекарь сказывал, хворь ушла.

— Желаю, — решительно кивнула я.

Но моя решимость дала трещину ровно в тот момент, когда передо мной появилосьэто. Корсет. Жесткая конструкция из плотной ткани, прошитая настоящим китовым усом.

— Только не затягивай слишком туго, я еще слаба, — предупредила я, когда Дарья ловким движением обернула эту пыточную конструкцию вокруг моей талии.

— Как прикажете-с, барышня, — отозвалась служанка, и в следующее мгновение из моих легких разом выбило весь воздух.

Я охнула, хватаясь за край туалетного столика. Ребра безжалостно сдавило, грудь приподнялась, образовав соблазнительную, но совершенно некомфортную ложбинку. Дышать приходилось коротко и часто, ключицами.

— Даша… — прохрипела я. — Ослабь. Я же просила.

— Так я ж и не тянула почитай, Анна Александровна! — испуганно пискнула девка, чуть ослабляя шнуровку. — Вы ж всегда велели до шестнадцати дюймов тянуть, чтоб талия рюмочкой была. А сейчас почитай восемнадцать оставила!

Восемнадцать дюймов. Это чуть больше сорока пяти сантиметров. Я содрогнулась, представив, как эта хрупкая девочка добровольно калечила свои внутренние органы ради придворной моды.

— Оставь двадцать, — безапелляционно заявила я. — Если я снова упаду в обморок от нехватки кислорода, лекарь тебе голову оторвет.

Дальше последовали фижмы — специальные подушечки и каркасы на бедра, чтобы придать юбке нужный колоколообразный силуэт. И только потом — само платье. Тяжелое, шуршащее, оно легло на мои плечи броней.

Когда процесс одевания, занявший почти час, был завершен, Дарья подвела меня к большому зеркалу-псише.

Я смотрела на себя и не верила своим глазам. Из зеркала на меня взирала не современная москвичка Алиса, вечно спешащая на объекты в джинсах и кроссовках. На меня смотрела истинная аристократка. Холодная, величественная, недосягаемая. Голубой шелк подчеркивал невероятный цвет глаз, делая их ярче, глубже. Корсет, хоть и мешал дышать, выпрямил спину, заставляя держать идеальную осанку и гордо вскинуть подбородок.

Я медленно подняла руку, поправив кружево на глубоком декольте, открывающем ровно столько, чтобы свести мужчину с ума, но не перейти грань приличий. В этом времени женщина была закована в условности, как в этот самый корсет. Но вместе с тем, она владела мощнейшим оружием — красотой, интригой, слабостью, за которой скрывалась стальная воля.

Я улыбнулась своему отражению. Улыбка получилась хищной, знающей.

Дверь в спальню тихонько приоткрылась, и на пороге появилась пожилая, дородная женщина в темном платье — видимо, старшая горничная или дуэнья.

— Ваше Сиятельство, — она низко присела в реверансе, с изумлением глядя на мой цветущий вид. — Слава Всевышнему, вы на ногах.

— В чем дело, Прасковья? — имя само сорвалось с языка, услужливо подброшенное памятью тела.

— Посыльный от Ее Императорского Величества, — женщина благоговейно понизила голос. — Государыня извещена о вашем чудесном исцелении. Завтра пополудни она ожидает вас в своих личных покоях.

Мое сердце сделало кульбит и замерло. Екатерина Вторая. Великая. Самая могущественная женщина Империи. И завтра мне предстоит смотреть ей в глаза и доказывать, что я — это я. Вернее, что я — это Анна.

Я расправила плечи, чувствуя, как корсет врезается в ребра, и медленно кивнула.

— Передай посыльному, что я буду.

Слабость ушла. Настало время учиться играть по-крупному в самом опасном казино мира — при дворе Российской Империи. И ставкой в этой игре будет моя жизнь.