глава четырнадцатая

Глава 14. Сорванные маски и пепел на бархате

Ожидание сводило с ума. Я отослала горничных, сославшись на жуткую мигрень, и приказала никого не впускать. В покоях царил полумрак, освещаемый лишь неровным, пляшущим светом пламени в камине да парой свечей на туалетном столике.

Я нервно мерила шагами спальню. Тяжелый персиковый шелк был безжалостно сброшен и валялся на полу бесформенной кучей. Вместо него на мне была лишь тончайшая батистовая сорочка и легкий шелковый пеньюар. Но проклятый корсет я снять сама не смогла — его сложная шнуровка на спине требовала чужих рук, и теперь он ощущался как издевательское напоминание о той клетке, в которую меня заперли.

Напольные часы в углу гулко пробили полночь. Дворец затих, погрузившись в тяжелый, тревожный сон.

Придет ли он? Моя записка, переданная через Амалию, была отчаянным, почти самоубийственным шагом. Если ее перехватят шпионы Государыни — это конец. Если он сочтет это глупой девичьей истерикой и проигнорирует — мне придется справляться с монстром Голицыным в одиночку.

Внезапно пламя свечей тревожно метнулось, словно от сквозняка. Из темного угла, где располагалась потайная дверь для прислуги, отделилась высокая тень.

Я резко обернулась, сжав пальцы в кулаки.

Граф Александр Куракин шагнул в круг света от камина. На нем больше не было парадного мундира. Темная, неброская одежда, черная накидка, брошенная на кресло, распахнутый ворот белой рубашки, открывающий сильную шею. Он выглядел не как блестящий придворный, а как опасный ночной хищник.

— Вы играете с огнем, Анна, — его голос прозвучал низко, хрипло, разорвав тишину комнаты. В нем не было ни капли светской галантности. Только чистая, неприкрытая ярость. — Ваша записка. Вы хоть понимаете, чем рискуете? Если бы меня увидели гвардейцы у ваших дверей...

— Вы здесь, — перебила я его, делая шаг навстречу. Страх исчез, вытесненный адреналином и пульсирующим желанием выжить. — И вы не воспользовались парадными дверями. Значит, вы тоже умеете играть в эти игры, Ледяной граф.

Александр в два широких шага преодолел расстояние между нами. Он возвышался надо мной, подавляя своей аурой, его грудь тяжело вздымалась. Запах мороза, ночи и терпкого мускуса ударил мне в голову.

— Я пришел сказать, что вы безумны, — процедил он, глядя на меня сверху вниз потемневшими штормовыми глазами. — Бросать вызов Екатерине в Тронном зале. А теперь — призывать меня в свою спальню в полночь. Вы хотите ускорить свой путь в монастырь?

— Я хочу жить! — сорвалась я, и мой голос дрогнул от переполнявших меня эмоций. Вся выдержка, которую я демонстрировала днем, рухнула. — Вы не знаете, кому она меня отдала! Голицын — не просто старик, Александр. Он монстр. Он садист, пытавший своих жен до смерти! В его подвалах…

— Я знаю, — резко оборвал он, перехватив меня за плечи. Его пальцы, горячие и сильные, впились в мою кожу сквозь тонкий шелк пеньюара. — Я служу в тайной канцелярии, Анна. Я знаю о Голицыне то, от чего вы бы лишились рассудка. И именно поэтому я чуть не свернул шею Завадовскому, когда услышал волю Императрицы.

Его слова обрушились на меня подобно удару молнии. Он знал. И он был в бешенстве из-за меня.

— Тогда почему вы стояли там и молчали?! — я вскинула голову, с вызовом глядя в его суровое лицо. — Почему позволили этому Кощею принести мне свои сапфировые цепи? Вы говорили, что предпочтете сжечь дворец! Так где ваш огонь, Куракин?! Или вашей смелости хватает только на то, чтобы пугать меня в коридорах?!

Лицо Александра исказилось, скулы заострились. Искра, которая тлела между нами с самой первой встречи, внезапно превратилась в ревущее пламя.

— Вы требуете от меня огня? — прорычал он, притягивая меня к себе так резко, что из моих легких выбило весь воздух. — Вы даже не представляете, с чем играете, маленькая дьяволица.

Его губы обрушились на мои — жадно, властно, сокрушительно. Это не был поцелуй робкого влюбленного, это был захват территории. Он сминая мои губы, требуя полного подчинения, но я не собиралась уступать. В моем мире я привыкла брать то, что хочу. И сейчас я хотела его. Всю свою ярость, весь свой страх перед завтрашним днем я вложила в ответный поцелуй, впиваясь пальцами в его темные волосы, притягивая его еще ближе.

Александр издал низкий, утробный рык. Его руки скользнули по моей спине, сминая тонкий шелк, пока не наткнулись на жесткую преграду корсета.

— Проклятие, — выдохнул он мне в губы, его дыхание обжигало. — Снимите это. Немедленно.

— Я не могу, — я задыхалась от нахлынувшей страсти. Голова шла кругом. — Шнуровка… Прасковья затянула…

Граф отстранился лишь на секунду. В его глазах полыхала откровенная, первобытная жажда. Он развернул меня спиной к себе, и я услышала тихий металлический щелчок. В ту же секунду лезвие его скрытого кинжала безжалостно разрезало плотные шелковые шнурки. Корсет с треском лопнул и упал на ковер, освобождая мои ребра.

Я глубоко, судорожно вздохнула, но Александр не дал мне опомниться. Он развернул меня обратно, и его горячие ладони легли на мою талию, уже не защищенную жестким каркасом, а прикрытую лишь тончайшим батистом.

Мы рухнули на огромную кровать с бархатным балдахином, не разрывая поцелуя. Пеньюар соскользнул с моих плеч, белая рубашка Александра оказалась распахнута, и я коснулась горячей, твердой кожи его груди. Под моими пальцами билось его сердце — бешено, тяжело, в такт моему.

— Кто вы такая, Анна? — шептал он, покрывая горячими, влажными поцелуями мою шею, ключицы, спускаясь ниже. От каждого прикосновения его губ по моему телу прокатывалась волна сладкой дрожи. — Вы сводите меня с ума. От вас пахнет вызовом и свободой. Ни одна женщина этого проклятого века так не пахнет.

— Какая разница, кто я? — я выгнулась навстречу его ласкам, сходя с ума от того, как его пальцы нежно, но собственнически сжимают мою грудь сквозь тонкую ткань сорочки. — Я ваша, Александр. Только ваша. Не отдавайте меня ему.

Эти слова, произнесенные в порыве безумной страсти, стали для него спусковым крючком. Вся его железная выдержка, весь хваленый «гатчинский лед» разлетелись вдребезги.

Сорочка треснула по шву и была безжалостно отброшена в сторону. Мое тело, обнаженное, идеальное в своей хрупкости, оказалось полностью в его власти в полумраке свечей. Взгляд Александра потемнел настолько, что радужка слилась со зрачком. Он смотрел на меня как голодающий на хлеб, как фанатик на божество.

— Никому, — хрипло произнес он, избавляясь от остатков своей одежды. Его тело было совершенным: литые мышцы, шрамы от старых ранений, говорящие о том, что этот мужчина умеет не только плести интриги, но и держать удар. — Вы принадлежите мне, Одоевская. С этой секунды и до самой смерти.

Он навис надо мной, разводя мои колени, и я сама потянулась к нему, изнывая от пустоты и желания.

Вхождение было резким, заполняющим, сжигающим все предохранители в моем мозгу. Я вскрикнула, запрокинув голову, впиваясь ногтями в его напряженные плечи. Александр замер, давая мне привыкнуть к его размеру, к этой обжигающей боли, которая мгновенно начала перерастать во всепоглощающее наслаждение.

— Моя, — выдохнул он, целуя пульсирующую жилку на моей шее, и начал двигаться.

Это не было похоже на нежные любовные утехи галантного века. Это была буря. Это был дикий, необузданный танец двух сильных личностей, которые наконец-то нашли друг друга в мире картонных кукол. Александр брал меня с такой неистовой страстью, с такой отчаянной собственнической силой, что я теряла связь с реальностью.

Я отвечала ему тем же. Я не была покорной девственницей, я была женщиной, которая берет от жизни всё. Я обвила ногами его бедра, прижимая его к себе еще плотнее, двигаясь в такт его мощным, сокрушительным толчкам. Мои стоны смешивались с его хриплым дыханием. Комната наполнилась звуками нашей страсти, запахом разгоряченных тел и абсолютным, чистым безумием.

Мир сузился до размеров этой кровати. До его стальных мышц, до его вкуса на моих губах, до этой нарастающей, сводящей с ума волны жара внизу живота.

Скорость нарастала. Александр рычал, теряя последний контроль, его толчки становились все глубже, все яростнее. Я чувствовала, как натягивается невидимая струна внутри меня, как искры собираются в один ослепительный клубок.

— Александр... — выдохнула я его имя, и в этот момент струна лопнула.

Волна невероятного, сокрушительного оргазма накрыла меня с головой. Я содрогнулась, выгибаясь дугой, крича прямо в его губы. Александр мощно толкнулся в меня в последний раз, его тело напряглось как струна, и он с глухим стоном излился в меня, уткнувшись лицом в мои разметавшиеся по подушке волосы.

Мы лежали неподвижно, не в силах расцепить объятия. Моя грудь тяжело вздымалась, кожа была покрыта испариной. Сердце Александра колотилось о мои ребра с сумасшедшей скоростью.

Постепенно дыхание выровнялось. Тишина спальни снова стала осязаемой, нарушаемой лишь тихим треском догорающих поленьев в камине.

Граф приподнялся на локтях и посмотрел мне в глаза. В его взгляде больше не было ни льда, ни жестокости. Там была такая глубокая, пугающая нежность, что у меня защемило сердце. Он осторожно, словно боясь разбить, провел тыльной стороной ладони по моей влажной щеке, убирая прилипшую прядь волос.

— Вы — мое проклятие, Анна, — тихо произнес он. — С того самого момента, как вы посмотрели на меня в коридоре чужим, хищным взглядом.

— Вы жалеете? — я коснулась кончиками пальцев тонкого шрама на его брови.

— Я жалею лишь о том, что не сделал этого раньше, — Александр перекатился на спину, увлекая меня за собой, так что я оказалась лежащей на его широкой груди. Он собственнически обнял меня, зарываясь лицом в мои волосы.

Реальность постепенно возвращалась, вползая в спальню холодными тенями. В углу сиротливо валялся разрезанный корсет и лоскуты моей батистовой сорочки. Месяц. У нас есть месяц.

— Что мы будем делать с Голицыным? — тихо спросила я, выводя пальцем невидимые узоры на его ключице.

Тело Александра мгновенно напряглось, мышцы снова стали стальными. Он глубоко вдохнул, и его глаза сузились, превращаясь в глаза безжалостного хищника, главы тайного сыска.

— Мы не будем с ним делать ничего, — холодно и ровно ответил Куракин. — Екатерина Великая не отменяет своих указов. Если Голицын откажется от вас сам — Императрица воспримет это как личное оскорбление. Если вы попытаетесь сбежать — вас найдут. У нас есть только один выход.

Я приподняла голову, заглядывая в его штормовые глаза.

— Какой?

— Вдовам Голицына не везло со здоровьем, — уголок губ Александра дернулся в дьявольской усмешке. — Пора бы и самому князю Семену Петровичу вспомнить, что в семьдесят лет подагра — не самая страшная беда. Иногда люди в его возрасте просто… тихо умирают во сне. От невыносимого счастья перед предстоящей свадьбой.

Я невольно содрогнулась от того, с каким ледяным спокойствием он произнес приговор. Мой Ледяной граф был не просто любовником. Он был оружием. И теперь это оружие было в моих руках.

— Завтра начнется война, Анна, — прошептал он, целуя меня в макушку. — Но сегодня ночью... сегодня ночью вы принадлежите только мне.

Он перевернул меня на спину, и его губы снова нашли мои. И в этом огне, сжигающем все страхи, я окончательно поняла, что пути назад нет. Я стала частью этого жестокого мира. Но теперь я была в нем не одна.