глава четвертая

Глава 4. Аудиенция. Игра в шахматы с Императрицей

Личный кабинет Государыни разительно отличался от помпезных, слепящих золотом коридоров Зимнего дворца. Здесь царила атмосфера деловой, сосредоточенной тишины. Воздух пах не приторными французскими духами, а дорогим табаком, сургучом, свежей типографской краской и… крепким кофе. Этот до боли знакомый, терпкий аромат из прошлой жизни едва не вышиб у меня слезу умиления.

Комната была просторной, со стенами, обитыми темным деревом и зеленым шелком. Вдоль них высились книжные шкафы, забитые фолиантами. Никаких легкомысленных амуров и фривольных картин — только карты, глобусы и строгие портреты.

В центре кабинета, за массивным письменным столом, заваленным бумагами, сидела женщина.

Екатерина Великая.

Мое сердце пропустило мучительный удар, а ладони, сжимающие набалдашник трости, мгновенно вспотели. В учебниках истории и на парадных портретах ее часто изображали холодной, монументальной богиней в короне. В реальности же передо мной сидела полная, статная дама средних лет в довольно простом (по меркам двора, разумеется) утреннем платье из фиолетовой тафты. На ее волосах не было сложной башни из локонов, лишь аккуратная напудренная прическа, прикрытая изящным кружевным чепцом.

Но стоило ей поднять от бумаг голову, как всякая иллюзия простоты испарилась. Ее глаза — пронзительно-синие, цепкие, умные — просвечивали насквозь. В этом взгляде была такая колоссальная, тяжелая власть, что мне на секунду захотелось сжаться в комок и спрятаться за широкую спину гвардейца. Это был взгляд генерального директора огромной корпорации под названием «Российская Империя». И сейчас этот директор оценивал свою воскресшую подчиненную.

У ног Императрицы лениво подняла голову изящная левретка, но, не издав ни звука, снова уткнулась носом в лапы.

— Ваше Императорское Величество, — я сделала глубокий вдох, подавляя дрожь в коленях, и начала медленно, плавно опускаться в глубокий придворный реверанс.

Корсет безжалостно впился в ребра, прострелив болью позвоночник. Трость скользнула по паркету, но я удержала равновесие, склонив голову так низко, что напудренные локоны коснулись шеи. Я замерла, не смея выпрямиться без разрешения.

Тишина в кабинете стала осязаемой. Только мерно тикали напольные часы в углу да шуршало перо — Государыня невозмутимо дописывала какую-то фразу. Каждая секунда в этой неудобной позе казалась вечностью. Мои бедра начали мелко дрожать от напряжения.

— Встань, Аннушка. Подойди ближе, — наконец раздался глубокий, с легкой, едва уловимой хрипотцой голос. В нем слышался мягкий немецкий акцент, который она так и не смогла изжить до конца.

Я с облегчением выпрямилась, опираясь на трость, и сделала несколько шагов к столу.

Екатерина отложила перо, изящным жестом открыла золотую табакерку, усыпанную бриллиантами, и, взяв щепотку нюхательного табака, вдохнула. Затем она скрестила пухлые руки на столешнице и впилась в меня взглядом.

— Доктора клялись мне, что ты не переживешь эту ночь, — медленно, словно пробуя слова на вкус, произнесла Императрица. — Твой пульс угасал, а жар сжигал тебя изнутри. Я уже приказала заказать заупокойную службу. И что же я вижу? Ты бледна, как полотно, но в глазах твоих больше жизни, чем у половины моего двора.

Она не спрашивала. Она провоцировала. Ждала моей реакции.

Прежняя Анна, вероятно, упала бы в обморок от благоговения или разрыдалась бы, благодаря за молитвы. Но я была Алисой. Девушкой, которой не раз приходилось защищать свои проекты перед суровыми инвесторами. Главное правило таких переговоров — не суетиться, говорить по существу и вызывать интерес.

— Видимо, Господь решил, что я еще не до конца послужила вашему величию, Государыня, — спокойно ответила я, глядя ей в лицо. Не в глаза — это было бы дерзостью, — а на переносицу, создавая иллюзию прямого, но почтительного контакта. — Смерть стояла у моего изголовья, это правда. Но я не пошла за ней.

Екатерина чуть приподняла красиво изогнутую бровь.

— Смелые речи для девочки, которая еще вчера бредила. Карл Богданович доложил мне, что лихорадка забрала твою память. Это так?

Вот он, тонкий лед.

— Мой разум словно разбитое зеркало, Ваше Величество, — я позволила легкой горечи проскользнуть в голос. — Я помню вас. Помню свое имя. Но лица многих придворных, события последних месяцев, пустые светские беседы… всё это смыло болезнью. Я чувствую себя так, словно родилась заново только сегодня утром.

— Родилась заново… — задумчиво эхом отозвалась Императрица. Она взяла со стола небольшую серебряную лупу и начала крутить ее в пальцах. — Быть может, это и к лучшему. Дворцовые сплетни — не та наука, которую стоит хранить в голове. Однако, амнезия — вещь опасная, Анна. Вокруг много стервятников, которые захотят воспользоваться твоей слабостью. Вчера они делили твои платья, а сегодня будут улыбаться тебе в лицо.

Она намекала на отравление? Или на дворцовые интриги в целом? Я сделала мысленную пометку: быть предельно осторожной с едой и питьем.

— Пусть улыбаются, Государыня, — я позволила себе легкую, холодную полуулыбку. — Улыбка — прекрасное оружие. Но теперь я знаю ему цену. Тот, кто побывал за чертой, перестает бояться теней.

Екатерина замерла. Серебряная лупа в ее руках перестала вращаться. Она смотрела на меня так, словно видела впервые. И в каком-то смысле так оно и было. Вместо наивной, послушной фрейлины, умеющей лишь вышивать гладью и хихикать на балах, перед ней стояла женщина с холодным рассудком и внутренней опорой.

— Подойди сюда, — приказала она более резким тоном.

Я подчинилась, обогнув край стола. Государыня протянула руку и крепко, совсем не по-женски, схватила меня за подбородок, поворачивая мое лицо к свету из окна. Ее пальцы пахли табаком и чернилами. Она изучала мое лицо с пристрастием хирурга.

— Болезнь стерла с тебя детскую припухлость, Одоевская, — удовлетворенно хмыкнула Императрица, отпуская мой подбородок. — Ты стала другой. Красота твоя теперь не сладкая, а… острая. Как клинок. Мне это нравится. При дворе слишком много сахарных кукол и слишком мало острых умов.

Она откинулась на спинку кресла, ее лицо смягчилось, вернув себе образ великодушной матушки-императрицы.

— Отдыхай, Аннушка. Набирайся сил. Через три дня я даю большой бал в честь приезда австрийского посланника. Я хочу видеть тебя там. В самом лучшем наряде. Пусть весь двор видит, что моя любимая фрейлина жива и здорова. Это собьет с толку многих… недоброжелателей.

— Для меня будет честью присутствовать, Ваше Величество, — я снова сделала реверанс, на этот раз чуть менее глубокий, но не менее изящный.

— И еще одно, — голос Екатерины настиг меня, когда я уже разворачивалась к дверям. — Раз уж твоя память чиста, как белый лист, тебе понадобится помощь, чтобы заново выучить фигуры на этой шахматной доске. Я пришлю к тебе человека. Он напомнит тебе, кто есть кто при моем дворе. И кого стоит опасаться.

— Благодарю за вашу милость, Государыня.

Когда тяжелые створки дверей закрылись за моей спиной, отсекая меня от личных покоев Императрицы, я привалилась плечом к прохладной мраморной стене. Колени затряслись так сильно, что мне пришлось обеими руками опереться на трость.

Выдох. Я справилась. Я не просто не прокололась, я сумела ее заинтересовать. Величайшая женщина эпохи увидела во мне потенциал.

— Ваше Сиятельство, вам дурно? — тут же подскочила верная Прасковья, с тревогой заглядывая мне в лицо.

— Все прекрасно, Прасковья, — я перевела дыхание и выпрямилась, чувствуя, как адреналин медленно отступает, уступая место звенящему чувству победы. — Императрица была ко мне благосклонна. Идем в наши покои.

Мы медленно двинулись в обратный путь по бесконечным коридорам Зимнего дворца. Я была так погружена в свои мысли, анализируя каждое слово Екатерины и гадая, кого именно она собирается ко мне приставить, что совершенно перестала смотреть по сторонам.

Мой взгляд был устремлен на носки собственных туфелек, скользящих по паркету. В голове роились планы: нужно срочно проверить все свои вещи, выяснить, кто мог желать смерти Анне, и понять, какие политические течения сейчас бурлят во дворце.

Именно поэтому я не заметила высокую, затянутую в темный мундир фигуру, которая стремительно вывернула из-за угла боковой галереи.

Столкновение было неизбежным.

Я врезалась во что-то твердое, как гранитная скала. Моя трость с лязгом покатилась по паркету. Я бы неминуемо рухнула на спину, запутавшись в собственных тяжелых юбках, если бы сильные мужские руки не сомкнулись на моей талии, рывком удерживая меня в вертикальном положении.

— Дьявол! — раздался над моей головой низкий, рычащий мужской голос. — Осторожнее, сударыня, вы же так и шею свернуть недолго…

Голос осекся. Мужские руки, закованные в белоснежные перчатки, замерли на моей талии (и я почувствовала их жар даже сквозь слои шелка и жесткий корсет).

Я вскинула голову, готовясь разразиться гневной тирадой за испорченную прическу, но слова застряли у меня в горле.

Передо мной стоял мужчина, от которого исходила почти физически ощутимая волна опасности и силы. Высокий, широкоплечий, брюнет. Его лицо было хищным, аристократичным, с резкими скулами и жесткой линией губ. Но больше всего поражали глаза — пронзительно-серые, холодные, как сталь клинка. И сейчас в этих глазах плескался нескрываемый шок.

Он смотрел на меня так, словно перед ним предстал выходец с того света.

— Княжна Одоевская? — выдохнул он, и его пальцы на моей талии сжались чуть крепче. — Живая?

Его взгляд быстро скользнул по моему лицу, задержался на пухлых губах, спустился к глубокому вырезу платья и снова вернулся к глазам. И в этот момент его шок сменился чем-то другим. Взгляд потемнел, стал оценивающим, острым и до дрожи проницательным. Словно он мгновенно считал, что перед ним стоит не та кроткая девочка, которую он знал раньше.

Я поняла, что все еще нахожусь в его объятиях, непозволительно близко, прижатая грудью к его мундиру, от которого пахло морозом, дорогой кожей и терпким парфюмом.

— Отпустите меня, сударь, — ледяным тоном произнесла я, хотя внутри все внезапно вспыхнуло от этого близости. — Или в ваши обязанности входит калечить дам в коридорах дворца?

Мужчина усмехнулся. Хищно, уголком губ. Он медленно, словно нехотя, разжал руки и сделал шаг назад, плавно подхватывая с пола мою трость и протягивая ее мне.

— Прошу простить мою неуклюжесть, Ваше Сиятельство, — его голос стал бархатным, но в нем отчетливо слышалась насмешка. — Просто не каждый день встречаешь призраков, которые так язвительно разговаривают. Я — граф Куракин. И, кажется, Государыня прислала меня именно за вами.