глава тридцать четвертая

Глава 34. Шекспировские страсти и прусский марш

Весенний Петербург был ослепителен. Яркое, по-настоящему теплое солнце отражалось в лужах на мостовой и слепило глаза. Но как всегда яркое солнце соседствовало с холодным ветром с моря.

Мы шли по Дворцовой набережной. Лорд Мальмсбери, безупречно элегантный в своем строгом светло-сером рединготе, предложил мне руку, и я оперлась на нее, чувствуя сквозь ткань плотное сукно его рукава. Мой новый весенний салоп, отороченный нежно-голубым мехом, прекрасно гармонировал с ясным небом, и я ловила на себе завистливые взгляды проезжающих в экипажах дам.

Поначалу наша беседа напоминала осторожное прощупывание почвы — типичный дипломатический танец. Но вскоре петербургский ветер, казалось, выдул из англичанина всю его официальную чопорность.

Джеймс оказался не просто умным, а потрясающе интересным собеседником. В нем не было той тяжеловесной, давящей властности Потёмкина, не было и обжигающей, разрушительной страсти Строганова. Гаррис обладал тонким, как лезвие бритвы, британским интеллектом и безупречным чувством юмора.

Разговор плавно перетек от погоды к искусству, а затем — к поэзии.

— Знаете, княжна, — Джеймс чуть замедлил шаг, глядя на сверкающие шпили Петропавловской крепости на другом берегу. — В этом городе столько золота и размаха, что порой мне не хватает нашей лондонской туманной меланхолии. И наших театров.

— Вы скучаете по Шекспиру, милорд? — с легкой улыбкой спросила я.

Гаррис удивленно вскинул брови. В России восемнадцатого века Шекспира знали мало, предпочитая легкие французские комедии или пафосные трагедии Расина.

— Вы читаете Шекспира, Анна Александровна?

—«Любовь — не кукла жалкая в руках у времени, стирающего розы на пламенных устах и на щеках…»— процитировала я по-французски 116-й сонет, благополучно всплывший в моей памяти еще из университетской программы.

Серые глаза лорда Мальмсбери расширились от неподдельного восхищения. Его сдержанная печаль мгновенно улетучилась, уступив место живому, яркому интересу.

— Вы поразительная женщина, — его голос дрогнул, утратив дипломатическую ровность. — Признаться, я готовился встретить здесь лишь красивых кукол, обученных реверансам. А встретил музу.

— Не спешите с выводами, Джеймс, — я мягко, но уверенно назвала его по имени, сокращая дистанцию. Потёмкин велел стать его тенью, и я вила эту паутину с мастерством паука. — Женщины в России могут быть куда сложнее, чем кажутся. Но расскажите мне о себе. Ваш путь в Петербург наверняка был полон интриг?

Он улыбнулся, польщенный моим вниманием. Мы продолжили неспешный шаг под крики чаек, кружащих над Невой.

Англичанин оказался на удивление словоохотлив, когда понял, что перед ним благодарная и умная слушательница. Он рассказывал о Лондоне, о политических баталиях в парламенте, а затем перешел к своим прошлым дипломатическим победам.

— До России у меня была весьма деликатная миссия при прусском дворе, — в его голосе проскользнули нотки профессиональной гордости. — Мой король, Георг III, нуждался в супруге. Выбор пал на принцессу прусского дома. Мне доверили вести предварительные переговоры, оценивать обстановку и, скажем так, готовить почву для этого союза.

Он рассказывал о дворцовых интригах, о том, как приходилось обходить острые углы в переговорах с немецкими князьями, как взвешивалось каждое слово, чтобы соблюсти интересы британской короны и не оскорбить гордость пруссаков. Я слушала его внимательно, мотая на ус каждую деталь. Этот человек был не просто послом, он был гениальным переговорщиком. И теперь он применит все свои таланты здесь, в Зимнем дворце.

Я чуть крепче сжала его локоть и, заглянув в его пепельно-серые глаза, с легким любопытством спросила:

— И как вам Берлин?