глава тридцать восьмая

Глава 38. Английский особняк и власть теней

Через несколько дней после нашего триумфа на балу я нанесла лорду Мальмсбери ответный визит.

Особняк, который Джеймс арендовал на Английской набережной, разительно отличался от барочной, избыточной роскоши петербургских дворцов с их позолотой и лепниной. Здесь царил дух туманного Альбиона: темные дубовые панели, тяжелая кожаная мебель, запах хорошего трубочного табака, пчелиного воска и старой бумаги. Это был дом холостяка, полностью погруженного в работу, — строгий, элегантный и немного мрачный.

Джеймс встретил меня у порога. Когда лакей принял мой бархатный плащ, в глазах англичанина вспыхнула такая неподдельная, почти мальчишеская радость, что мне на мгновение стало совестно за свою роль.

— Вы оказали мне невероятную честь, Анна, — он поцеловал мою руку в перчатке, задерживая дыхание. — Мой дом кажется мне теперь светлее, раз вы переступили его порог.

— Покажите мне свое убежище, Джеймс, — я мягко улыбнулась, позволяя ему вести себя под руку. — Я хочу знать, где рождаются те самые депеши, от которых так нервничает граф Панин.

Лорд Мальмсбери с готовностью провел меня по первому этажу. Он показал свою огромную библиотеку, уставленную книгами на английском и французском, массивный рабочий стол красного дерева, заваленный картами и документами. Он даже с легкой гордостью продемонстрировал мне свою коллекцию охотничьих ружей. Джеймс был открыт, он расслабился в моем присутствии, рассказывая о политике и своих лондонских друзьях с такой легкостью, словно я была не фрейлиной чужой Императрицы, а его доверенным лицом. Потёмкин был бы в восторге.

Но чем дольше длилась эта экскурсия, чем больше он говорил о дипломатии, тем сильнее внутри меня нарастало то самое глухое, ноющее напряжение. Политика. Интриги. Версаль. Всё это неумолимо напоминало мне о Куракине и о той клетке, в которой я находилась. Мне нужно было заставить Джеймса замолчать. Мне нужно было заглушить этот голос разума.

Наша экскурсия закономерно завершилась на втором этаже, у дверей его личных покоев.

Спальня посланника была выдержана в глубоких бордовых и коричневых тонах. Огромная кровать с тяжелым балдахином, тяжелые портьеры на окнах, скрадывающие свет пасмурного петербургского дня.

Джеймс закрыл за нами дверь и повернулся ко мне. Его взгляд снова стал темным, пропитанным той самой лондонской меланхолией. Он шагнул ко мне, поднял руку, намереваясь, как и в первый раз, начать с нежных, долгих, почтительных прелюдий.

— Моя прекрасная Анна… — начал он своим бархатным шепотом.

Я не дала ему договорить.

Сбросив с себя маску светской дамы, я сделала резкий шаг вперед. Мои руки легли на лацканы его безупречного сюртука. Джеймс удивленно замер, когда я властным, не терпящим возражений жестом потянула его на себя, заставляя отступить к краю огромной кровати.

— Оставьте разговоры для кабинета министров, милорд, — прошептала я, глядя прямо в его растерянные серые глаза.

Я толкнула его в грудь. Джеймс, не ожидавший такого напора, потерял равновесие и тяжело опустился на край матраса. Прежде чем он успел опомниться, я шагнула между его разведенных колен. Мои пальцы быстро, без малейшего стеснения, расправились с его шейным платком, отбрасывая тонкий шелк на пол.

— Боже мой, Анна… — выдохнул он, когда я начала расстегивать пуговицы его жилета. Его руки инстинктивно легли на мою талию, но он не пытался перехватить инициативу. Он был парализован моей дерзостью.

Для него, воспитанного в строгих традициях, женщина-аристократка должна была быть пассивной, принимающей, скромной. Но я не была женщиной восемнадцатого века. И сейчас мне отчаянно требовалось выплеснуть всю свою фрустрацию, всю свою злость на эту золотую клетку.

Я освободила его от тяжелой одежды. Джеймс тяжело дышал, его глаза расширились от шока и нарастающего, безумного желания. Я не стала ждать помощи — я сама избавилась от своего платья с пугающей скоростью, оставшись лишь в тонкой сорочке.

Затем я толкнула его спиной на подушки и властно оседлала его бедра.

Англичанин издал глухой, почти звериный стон, когда я начала двигаться. Я диктовала ритм — жесткий, требовательный, безжалостный. Я впивалась ногтями в его плечи, я целовала его так, словно хотела выпить до дна. Это не было актом любви, это было актом подчинения. Я стирала его мысли, заставляя его тело полностью принадлежать мне.

Джеймс сдался. Его британская сдержанность разлетелась вдребезги. Он обхватил мои бедра своими сильными руками, помогая мне, подстраиваясь под мой дикий темп. Он шептал какие-то бессвязные слова на английском, задыхаясь от восторга и потрясения. Эта русская вакханалия, эта огненная буря, которую я обрушила на него в его собственной чопорной спальне, свела его с ума.

Когда напряжение достигло пика, я запрокинула голову, выгибаясь дугой, и Джеймс с криком содрогнулся подо мной, вжимая меня в свое тело с такой силой, словно боялся, что я исчезну, как морок.

Долгое время в комнате слышалось лишь наше хриплое, прерывистое дыхание.

Я лежала на его груди. Сердце лорда Мальмсбери колотилось как безумное. Он медленно провел рукой по моим растрепанным волосам, его пальцы слегка дрожали.

— Вы — ведьма, Анна, — прошептал он по-французски, и в его голосе звучало абсолютное, религиозное благоговение. — Вы сожгли меня дотла. Если бы Екатерина отправляла вас на переговоры, Европа давно бы пала к ее ногам.

Я прикрыла глаза, слушая ровный стук его сердца.

«Ты даже не представляешь, насколько ты прав, Джеймс», — подумала я.

Я приподнялась на локте, глядя на его умиротворенное, расслабленное лицо. Броня посланника была пробита. Теперь он был готов отдать мне любую тайну. Мне оставалось лишь правильно задать вопрос.

— А вы сдались без боя, милорд, — мягко, с кошачьей грацией мурлыкнула я, вычерчивая ногтем невидимые узоры на его груди. — Интересно, так же легко вы сдаете позиции и в своих секретных депешах королю Георгу о нашем флоте?

Джеймс рассмеялся — сытым, счастливым смехом покоренного мужчины — и, притянув меня к себе для поцелуя, начал говорить. И каждое его слово я бережно складывала в уме, чтобы вечером передать их Светлейшему князю Потёмкину. Я выиграла эту битву. Но вкус этой победы на губах отдавал лишь горьким пеплом.