глава сорок вторая

Глава 42. Траурный бархат и лекарство от меланхолии

Веселье петергофского лета оборвалось внезапно, словно струна на перетянутой скрипке.

Зимний дворец, куда двор был вынужден спешно вернуться, погрузился во мрак и тишину. Смерть, не делающая различий между крестьянскими избами и императорскими покоями, пришла в семью Романовых. В тяжелых, мучительных родах скончалась супруга цесаревича Павла Петровича, великая княгиня Наталья Алексеевна. Ребенок — долгожданный наследник — также не выжил.

Павел был безутешен. Его горе граничило с помешательством. Он запирался в своих покоях, отказывался от еды и часами рыдал над телом почившей жены, не позволяя предать ее земле.

Двор немедленно надел глубокий траур. На целый месяц все балы, маскарады, театральные постановки и даже громкие разговоры в коридорах были строжайше отменены. Зеркала во дворце завесили черным крепом. Шелест тяжелого темного бархата и запах ладана заменили собой звон бокалов и ароматы французских духов. Эта давящая, звенящая тишина изматывала не меньше, чем бесконечные танцы.

В один из таких мрачных дней меня вызвали в малый кабинет Императрицы.

Екатерина Великая, облаченная в строгое черное платье без единого украшения, стояла у окна и смотрела на свинцовые воды Невы. В ее позе не было скорби — лишь стальная, непоколебимая усталость правительницы, вынужденной решать очередную династическую проблему.

— Проходи, Аннушка, — тихо произнесла она, не оборачиваясь.

Я присела в реверансе, опустив глаза.

— Дворец похож на склеп, — вздохнула Государыня, отходя от окна и опускаясь в кресло. — Павел рвет на себе волосы. Его печаль перешла все границы благоразумия. Мне нужен сильный, дееспособный наследник престола, а не рыдающий мальчишка, который готов лечь в гроб вместе со своей супругой.

— Горе Вашего сына безмерно, Матушка, — осторожно заметила я, подбирая слова. — Время лечит любые раны.

Екатерина усмехнулась. Это была холодная, пугающая усмешка истинной самодержицы.

— У Империи нет времени ждать, пока его вылечит время. Поэтому лекарем пришлось стать мне, — она постучала пальцами по подлокотнику. — Вчера вечером я приказала принести Павлу шкатулку из личных покоев его обожаемой покойной жены. Там лежала ее секретная переписка.

Я замерла, предчувствуя страшную развязку. Екатерина никогда не делала ничего просто так.

— Переписка с графом Андреем Разумовским, — безжалостно припечатала Императрица. — Пылкая, нежная, полная подробностей, которые не оставляют никаких сомнений в том, чьим именно ребенком на самом деле была беременна Наталья Алексеевна.

Внутри у меня всё похолодело. Мой разум человека из двадцать первого века содрогнулся от этой изощренной, поистине макиавеллиевской жестокости. Вывалить на обезумевшего от горя мужа доказательства измены покойной жены, лежащей на смертном одре...

— И каков же был результат, Ваше Величество? — мой голос дрогнул, несмотря на все усилия сохранить спокойствие.

— Результат превзошел ожидания, — Екатерина удовлетворенно кивнула. — Печаль моего сына мгновенно сменилась яростным, слепым гневом. Он перестал рыдать. Он даже не пришел на ее похороны. Я излечила его меланхолию, Анна. Гнев — куда более полезное топливо для государственного мужа, чем слезы. Теперь мы сможем быстро подобрать ему новую, более… благонравную супругу.

Она произнесла это так обыденно, словно речь шла о покупке новых лошадей для императорской конюшни. Я молчала, осознавая, что в этой женщине нет ни капли обычной человеческой слабости.

Вдруг Екатерина раздраженно передернула плечами, меняя тему с пугающей скоростью.

— Впрочем, оставим Павла. У меня есть и другие заботы, от которых болит голова, — она нахмурилась. — Завадовский.

Я насторожила уши. Имя нового фаворита, который еще недавно приводил Государыню в такой восторг, теперь прозвучало с нескрываемой досадой.

— Петр Васильевич чем-то прогневал вас? — мягко спросила я, исполняя роль преданной слушательницы.

— Он забыл свое место, Анна! — Императрица раздраженно скомкала батистовый платок. — У него прекрасный ум, он хорош собой, но он совершает самую глупую ошибку, которую может совершить мужчина в его положении. Он ревнует.

Екатерина фыркнула, и в ее глазах сверкнула молния.

— И к кому! К Потёмкину! Он осмеливается устраивать мне сцены ревности из-за Григория Александровича! Требует, чтобы я отдалила Светлейшего князя от двора, пишет мне какие-то слезливые, полные упреков записки, замыкается в себе, дуется, словно красна девица!

Я едва сдержала улыбку. Завадовский был обречен. Пытаться тягаться с Потёмкиным за влияние на Екатерину было равносильно попытке остановить цунами голыми руками. Потёмкин был ее истинной любовью, ее политическим партнером, ее вторым «я». Фавориты для спальни могли меняться, но Светлейший оставался вечным.

— Глупец не понимает, что Потёмкин — это государство, а он… он лишь приятное времяпрепровождение, — жестко отчеканила Екатерина. Она откинулась на спинку кресла и потерла виски. — Эти сцены, эти его обиды… Он меня начал утомлять, Аннушка. Смертельно утомлять.

Она замолчала, глядя куда-то сквозь меня.

— Думаю, пора Светлейшему князю подыскать для моих покоев кого-то менее строптивого, — задумчиво добавила она почти шепотом.

Я сделала изящный реверанс, опуская глаза. Траур по неверной жене цесаревича еще не закончился, а в Зимнем дворце уже готовились новые отставки и новые назначения. И в этой безжалостной карусели мне оставалось лишь крепче держаться в седле, надеясь, что мой Бриллиантовый князь в далеком Париже тоже умеет играть в эти страшные игры.