глава шестидесятая

Глава 60. Летняя летаргия и памятники эпохи

Лето 1778 года выдалось в Петербурге на редкость знойным, удушливым и тягучим. Спасаясь от столичной пыли и тяжелого, гнилостного запаха пересыхающих каналов, императорский двор в полном составе переехал в Петергоф.

Но если Финский залив и дарил легкую прохладу, то придворный этикет оставался неумолим. В эту безумную жару наши роскошные многослойные платья на тяжелых фижмах, тугие корсеты, затягивающие ребра до хруста, и огромные напудренные парики на головах превратились в изощренные орудия пытки. Стоило выйти на солнце, как пудра на волосах от пота превращалась в липкую пасту, а тяжелый шелк и парча душили не хуже палача.

Из-за этого знойного марева придворные интриги сами собой затихли. У великих стратегов просто не было сил плести заговоры: даже всесильный Потёмкин реже вызывал меня в свой кабинет, предпочитая лениво пить ледяной квас на террасе, а графиня Брюс временно ослабила свою удушающую хватку, утомленная зноем. Главный красавец двора Иван Римский-Корсаков продолжал вяло пиликать на скрипке в прохладных галереях, но общий темп жизни замедлился до предела.

Мы с Амалией целыми днями прятались под сенью вековых деревьев Нижнего парка, лениво обмахиваясь веерами и обсуждая те немногие новости, которые еще способны были расшевелить засыпающее от жары общество.

— Ты слышала, Аннет? — Амалия пригубила ледяной оршад из хрустального бокала. — Парижский бунтарь Фальконе окончательно покинул Россию. Сбежал, не дождавшись даже отливки своего монумента!

Я кивнула, лениво глядя на играющие струи фонтанов. Эта новость была у всех на устах. Французский скульптор Этьен Морис Фальконе к этому периоду полностью закончил огромную гипсовую модель знаменитого монумента Петру I, который в моем двадцать первом веке все будут знать как «Медный всадник». Но характер у мастера был не сахар: он вдрызг разошелся во взглядах с заказчиками, особенно со старым занудой Бецким, устал от бесконечных придирок и, хлопнув дверью, уехал из Петербурга.

— Жаль его, — вздохнула Амалия. — Но говорят, голову самого Петра он так и не смог вылепить. Сколько раз ни переделывал, Государыне всё не нравилось.

— Зато его ученица, Мари-Анн Колло, оказалась гением, — отозвалась я, вспоминая уроки истории. — Ее вариант головы императора Екатерина утвердила с первого раза. Девчонка утерла нос своему учителю.

— Женщины всегда тоньше чувствуют величие, — усмехнулась подруга.

Вторым важным событием, которое живо обсуждали в Петергофе, стало обустройство личной жизни цесаревича Павла и Марии Федоровны после рождения их первенца, маленького Александра. Государыня, пребывая в неописуемом восторге от появления внука, решила сделать снохе и сыну поистине царский подарок.

В Павловске, тихом и живописном пригороде недалеко от Петербурга, был спешно возведен небольшой деревянный дворец, получивший изящное название Мариенталь — «Долина Марии». Екатерина подарила его молодой чете, чтобы они могли хоть ненадолго укрыться от строгого гатчинского устава.

Мария Федоровна прислала мне из Мариенталя восторженное письмо. Она души не чаяла в этом скромном деревянном уютном гнездышке, где пахло свежей сосной, а не ружейным порохом. Для нее это была личная победа, а для меня — еще один повод порадоваться, что мой «щит» в лице великой княгини обустраивает собственную крепость. Павел, правда, умудрился и там разбить крошечный плац, но деревянные стены Мариенталя всё же смягчали его буйный нрав.

А 5 июля 1778 года весь двор на день покинул прохладный Петергоф и отправился в Санкт-Петербург на торжественное событие. На Каменном острове была официально освящена каменная церковь Рождества Иоанна Предтечи, построенная по проекту Юрия Фельтена.

Мы стояли в прохладном, строгом полумраке нового храма, выдержанного в необычном для России готическом стиле. Стрельчатые окна, высокие своды, запах ладана и воска… Екатерина II и цесаревич Павел стояли рядом во время службы, и на мгновение между ними воцарился хрупкий, почти нереальный мир, скрепленный рождением маленького Александра.

Я молилась в этой прохладе, глядя на мерцающие иконы. Мой мозг из двадцать первого века фиксировал, как на моих глазах строится, освящается и отливается в бронзе история великой страны. Наводнение ушло, оставив шрамы, город обновлялся, Фальконе уезжал, оставляя шедевры, а церкви взмывали в небо.

Жара постепенно спадала, уступая место вечерней прохладе. Летняя летаргия подходила к концу. Я знала, что с первыми осенними ветрами колеса интриг закрутятся с новой, пугающей силой. Джеймс Гаррис уже подготовил для меня первые бумаги для лондонских сейфов, Николай Строганов слал короткие весточки с южных границ, где пахло скорой войной, а графиня Брюс явно собиралась нанести свой решающий удар. Но пока, под сводами готической церкви на Каменном острове, я наслаждалась этой минутой покоя. Я была готова к осени.