глава шестьдесят третья

Глава 63. Лондонские фунты и парижские гости

Осень неумолимо забирала свое, окрашивая петербургские парки в багрянец и золото, а мои дела, меж тем, требовали решительных и холодных действий. Прасковья пока молчала, выведывая через конюшни правду о егере Митрофане, но мой инвесторский разум из двадцать первого века не позволял мне зацикливаться на одних лишь лесных фантазиях. Безопасность капитала — вот что стояло на первом месте.

Помня наставления Потёмкина о том, что недвижимость на юге должна приносить доход, я, однако, рассудила иначе. Замок на Украине, доставшийся мне от почившего польского шляхтича, находился слишком близко к неспокойным границам. Если начнется война с турками, эти земли первыми полыхнут в огне. К тому же, у меня уже были бескрайние угодья на Южном берегу Крыма, которые надежно оберегали егеря Светлейшего, и богатое имение в Тамбове. Украинский замок был лишним, балластом, который следовало немедленно превратить в ликвидные ценности.

Тайно, через доверенных приказчиков, я продала украинское поместье крупному местному магнату, искавшему расширения своих владений. Звонкое золото и тяжелые ассигнации были доставлены в Петербург в один из дождливых октябрьских вечеров.

А дальше в дело вступил лорд Джеймс Гаррис. Английский посол, свято веривший, что привязывает меня к британской короне и обеспечивает будущее своей "лучшей шпионке", сдержал слово. Используя каналы закрытой дипломатической почты, которая не подлежала досмотру на границах и была недосягаема для Тайной канцелярии, Джеймс переправил всю сумму в Лондон.

Вскоре через него же я получила заветные бумаги из Сити. Под вымышленным именем в респектабельном банке мистера Томаса Кутса на мое имя было открыто секретное хранилище. Теперь у меня, Алисы, застрявшей в теле фрейлины Анны Одоевской, появился свой собственный, пускай и небольшой, но абсолютно надежный золотой запас в фунтах стерлингов. Сидя у камина, я прятала банковские векселя в потайное дно шкатулки и с тихой, удовлетворенной улыбкой думала: «Подальше положишь — поближе возьмешь». В этой непредсказуемой империи, где фавориты падали с вершин, а царедворцы отправлялись в Сибирь за один косой взгляд, мой лондонский сейф был лучшей гарантией свободы.

Жизнь двора, тем временем, преподнесла новую кулинарную сплетню, которая мгновенно всколыхнула высший свет. Из Парижа, пресытившись европейским блеском, ко двору вернулся старый граф Александр Николаевич Строганов. Но вернулся он не один, а с молодой, ослепительно прекрасной новой женой, Екатериной Петровной.

Старый граф приходился родным дядей моей Амалии, и, разумеется, молодая графиня Голицына не могла упустить случая нанести визит столь важным родственникам.

— Аннет, душа моя, ты обязательно должна поехать со мной! — Амалия буквально ворвалась в мои покои, шурша шелками. — Дядюшка привез из Парижа столько новостей, такие ковры и картины, а его молодая жена… О, весь Петербург только и говорит о ее красоте и парижских манерах!

Я не стала отказываться. Знакомство с влиятельным кланом Строгановых, к которому принадлежал и мой уехавший на войну Николай, было мне только на руку.

В один из вечеров мы посетили их великолепный, сияющий тысячами свечей особняк на Невском проспекте. Строгановский дворец поражал своим барочным великолепием, обилием мрамора, зеркал и картин великих итальянцев. Сам старый граф, важный, седой, с изысканными французскими манерами, принял нас чрезвычайно ласково, но всё мое внимание мгновенно переключилась на его молодую супругу.

Екатерина Строганова была восхитительна. В ней не было той чванливой, тяжелой важности, которой грешили многие петербургские статс-дамы. Молодая графиня оказалась невероятно живой, умной, с тонким чувством юмора и тем самым легким парижским шармом, который так ценила Государыня. Она была глотком свежего воздуха в душной атмосфере Зимнего дворца.

Амалия, увлекшись разговором с дядюшкой о парижских модистках, оставила нас наедине в малой диванной комнате, где на столике дышал ароматом свежий чай.

— Знаете, княжна, — улыбнулась Екатерина Петровна, пригубливая чай из тонкого фарфора, — когда я ехала в Россию, меня пугали, что петербургский двор похож на ледяной склеп, полный унылых марионеток. Но встретив вас, я поняла, что Париж много потерял, не узнав Анну Одоевскую.

— Вы льстите мне, графиня, — рассмеялась я в ответ, чувствуя, как уходит мое привычное шпионское напряжение. — Но обещаю вам: в моем лице вы всегда найдете верного союзника против скуки наших эрмитажных собраний.

Мы проговорили больше двух часов. Оказалось, что молодая графиня Екатерина не просто красива — она прекрасно разбиралась в искусстве, зачитывалась теми же французскими романами и обладала удивительно практичным, трезвым взглядом на дворцовую карусель фаворитов. Она мгновенно поняла, кто такой Римский-Корсаков, обозвав его «красивой скрипкой без резонатора», что окончательно покорило мое сердце.

Она мне очень понравилась. В этом жестоком, фальшивом мире, где каждый искал лишь выгоду, Екатерина Строганова показалась мне человеком, способным на искренность. За несколько вечеров мы сблизились и искренне сдружились. Я обрела еще одну надежную союзницу в самом сердце могущественного клана, совершенно не подозревая, какие невероятные повороты судьбы и какие новые любовные штормы свяжут нас с этой очаровательной графиней в самом ближайшем будущем.