глава восьмая

Глава 8. Яд в оранжерее и правила выживания

Когда смолкли последние аккорды полонеза, я чувствовала себя так, словно пробежала марафон. И дело было вовсе не в тяжести изумрудного шелка или безжалостной хватке корсета. Дело было в мужчине, чьи пальцы только что отпустили мою талию, оставив после себя фантомные ожоги.

Граф Куракин учтиво поклонился, поцеловал мою руку в перчатке — едва коснувшись губами, но так, что у меня перехватило дыхание, — и растворился в толпе, увлеченный каким-то министром. А я осталась стоять посреди сверкающего зала, чувствуя, как по венам пульсирует чистый адреналин.

— Аннет! — ко мне тут же пробилась Амалия, обмахиваясь веером с такой скоростью, что рисковала взлететь. Ее щеки пылали. — Весь зал только на вас и смотрел! Государыня изволила улыбнуться, когда вы проходили мимо ее кресла! А граф… Ах, Аннет, если бы взглядом можно было раздевать, ты бы уже стояла здесь в чем мать родила!

Я нервно рассмеялась, прикрыв лицо черным бархатным веером. Амалия даже не представляла, насколько была близка к истине.

— Мне нужен воздух, душа моя, — прошептала я, чувствуя, как от духоты, запаха пудры и плавящегося воска тысяч свечей начинает кружиться голова. — Я пойду в оранжерею. Побудь здесь, не нужно меня сопровождать.

Выскользнув из Тронного зала, я с наслаждением погрузилась в относительную прохладу и полумрак боковых галерей. Звуки бала остались позади, превратившись в приглушенный гул. Мои шаги по наборному паркету казались неестественно громкими.

Оранжерея Зимнего дворца оказалась настоящим тропическим раем, спрятанным посреди суровой петербургской зимы. За высокими, заиндевевшими окнами завывала метель, а здесь пахло влажной землей, цветущим жасмином и цитрусовыми. Огромные кадки с пальмами, лимонными и апельсиновыми деревьями создавали причудливые тени от немногочисленных светильников. Воздух был теплым и влажным, он приятно остужал разгоряченное лицо.

Я прошла вглубь аллеи, провела пальцами по глянцевому листку лимонного дерева и закрыла глаза, пытаясь успокоить сердцебиение. Александр Куракин был опасен. Он был умен, проницателен и, что самое страшное, он вызывал во мне физическую тягу, которой я, независимая девушка из двадцать первого века, совершенно не умела противостоять.

Но мои размышления прервал звук, донесшийся из-за массивных зарослей фикусов в другом конце оранжереи. Голоса. Тихие, напряженные, переполненные ядом.

Я инстинктивно замерла, вжавшись в тень, и прислушалась.

— Вы видели, как она на меня посмотрела?! — это был женский шепот, срывающийся на истеричное шипение. Я сразу узнала эти интонации. Княжна Софья Ушакова. — Выскочка! Бесприданница! Она смеет насмехаться надо мной, над будущей графиней Разумовской! А это платье? Да она выглядит как девка из портового трактира, нацепившая шелка своей госпожи!

— Тише, княжна, умоляю вас, стены имеют уши, — раздался в ответ угодливый, чуть гнусавый мужской голос. Звякнули шпоры. Военный.

— Пусть слушают, поручик! — фыркнула Софья, но голос все же понизила. — Александр Куракин не сводил с нее глаз. Сам Куракин! Он танцевал с ней, игнорируя всех остальных! Я не позволю этой воскресшей покойнице встать у меня на пути. Она слишком много на себя берет. Ее амнезия — наглая ложь, я уверена в этом.

— Что прикажете делать, Ваше Сиятельство? — в голосе поручика звучала собачья преданность. Видимо, красота (или влияние жениха) Ушаковой сделала его ее верным цепным псом.

— Ее нужно уничтожить, Залесский. И так, чтобы даже Императрица отвернулась от нее с отвращением.

Я затаила дыхание. Сердце застучало о ребра с такой силой, что мне показалось, они услышат. В моем мире конкурентки писали гадости в соцсетях или уводили клиентов. Здесь — ломали судьбы.

— Завтра после полудня двор выходит на променад в Летний сад, — чеканя каждое слово, зашептала Ушакова. — Одоевская слаба, она наверняка будет искать уединения в дальних аллеях. Вы проследите за ней, поручик.

— И что потом? — Залесский явно нервничал. — Убить любимую фрейлину Государыни? Это плаха, княжна!

— Идиот! — прошипела Софья. Послышался звук пощечины — видимо, она хлестнула его веером. — Кому нужна ее смерть? Ее нужно обесчестить! Вы настигнете ее в Кофейном домике или у старого грота. Порвете ей лиф, растреплете прическу. Я позабочусь о том, чтобы именно в этот момент там «случайно» оказалась статс-дама графиня Румянцева с парочкой самых болтливых матрон. Когда они увидят вас вдвоем, в растерзанном виде... Одоевская будет кончена. Скомпрометированная фрейлина — это позор для двора. Ее сошлют в самый дальний монастырь в Сибири до конца ее дней.

— А если она поднимет крик? Если скажет, что я напал?

— Скажете, что она сама вас заманила. Кто поверит девице с помутившимся рассудком? Скажете, что болезнь повредила ее разум, сделала похотливой. Я заплачу вам, Залесский. Заплачу столько, что вы сможете покрыть все свои карточные долги.

Повисла тяжелая пауза. Я стояла ни жива ни мертва, вцепившись побелевшими пальцами в деревянную кадушку с пальмой. Меня прошиб холодный пот. Сибирь. Монастырь. Пожизненное заключение в каменной келье. И всё это из-за уязвленного самолюбия завистливой девчонки!

— Я сделаю это, княжна, — наконец ответил поручик.

— Отлично. Идите. Нам нельзя появляться в зале вместе.

Я услышала удаляющийся стук каблучков Софьи и тяжелые шаги Залесского в противоположную сторону.

Только когда оранжерея снова погрузилась в тишину, прерываемую лишь журчанием маленького фонтана, я позволила себе выдохнуть. Меня трясло. Страх холодной змеей скрутился в животе. На секунду мне захотелось разрыдаться, побежать к Екатерине, броситься ей в ноги и рассказать о заговоре.

Но я тут же одернула себя. Кто я такая? Потерявшая память фрейлина против невесты всемогущего графа Разумовского. Доказательств нет. Мои слова против слов поручика. Ушакова выставит меня безумной истеричкой, у которой от лихорадки начались галлюцинации.

Я прикрыла глаза, глубоко вдыхая аромат лимонника.

«Ну уж нет, Софочка, — процедила я сквозь зубы, чувствуя, как страх уступает место холодной, концентрированной ярости. — Ты связалась не с той девочкой. В моем мире рейдерские захваты отбивали еще до завтрака. Хочешь поиграть в грязные игры? Я покажу тебе, как играет Москва».

План созрел в моей голове за доли секунды. Гениальный в своей простоте и жестокости. Ушакова хотела публичности? Она ее получит.

Я разгладила непокорные складки изумрудного шелка, поправила выбившуюся пудреную прядь, глядя в свое отражение в темном стекле окна. Губы изогнулись в хищной усмешке. Я больше не жертва.

Выйдя из оранжереи, я направилась не в бальный зал, а в малую дамскую гостиную, где почтенные матроны и фрейлины, уставшие от танцев, пили оршад и перемывали косточки остальному двору.

Я нашла взглядом Амалию, которая щебетала с двумя молоденькими княжнами, и приблизилась к ней, изображая крайнюю степень взволнованности.

— Амалия, душа моя, — я схватила подругу за руку, уводя ее чуть в сторону от чужих ушей, но так, чтобы нас все равно видели. — Мне так дурно... Я сейчас была в оранжерее, хотела подышать, и... Ах, мне даже стыдно об этом говорить!

Строганова мгновенно сделала стойку, как охотничья собака, почуявшая дичь. Ее глаза загорелись любопытством.

— Что случилось, Аннет? На тебе лица нет! Ты кого-то видела?

— Я... я слышала, — я понизила голос до прерывистого шепота, старательно изображая смущение. — Поручик Залесский... он говорил с кем-то в тени. Хвастался, представляешь! Сказал, что завтра во время променада в Летнем саду у него назначено тайное свидание в старом гроте. И не с кем-нибудь, а с дамой, чья помолвка вот-вот прогремит на весь Петербург! Он говорил, что она без ума от него и готова на все, лишь бы оттянуть свадьбу с нелюбимым стариком!

Амалия охнула, прижав руки к щекам. Ее мозг сплетницы моментально заработал, вычисляя жертву.

— Помолвка? Нелюбимый старик? Матерь Божья, Аннет! Да ведь старый граф Разумовский старше княжны Ушаковой на тридцать лет! Неужели Софья... Неужели она крутит роман с этим нищим Залесским прямо перед свадьбой?!

— Я не называла имен, Амалия! — я испуганно прижала пальцы к губам. — Умоляю, забудь! Если это дойдет до Государыни... Это такой скандал! Пообещай мне, что ты никому не скажешь!

— Могила! — торжественно поклялась Строганова, но ее взгляд уже метался по гостиной, выбирая, к кому первому подойти с этой сногсшибательной новостью.

Я отвернулась, пряча торжествующую улыбку за веером. Посеянное зерно взойдет уже к утру. Завтра весь двор будет тайком следить за каждым шагом Залесского и Ушаковой, ожидая подтверждения слухам. Софья сама выкопала себе яму. А я просто сделаю так, чтобы она в нее упала.

Возвращаясь в Тронный зал, я чувствовала себя совершенно иначе. Страх ушел, остался лишь холодный расчет. Я остановилась у колонны, окидывая взглядом пеструю толпу.

И тут я встретилась с ним.

Александр Куракин стоял на противоположном конце зала, облокотившись о мраморный пилон. В руке он небрежно держал бокал с шампанским. Он не смотрел на собеседников, он смотрел только на меня. И в его стальном взгляде читалось что-то пугающе похожее на понимание.

Словно он видел насквозь и мою ярость, и мой страх, и мою маленькую победоносную интригу.

Я не отвела глаз. Я медленно, с достоинством подняла свой веер и прикрыла им половину лица, оставив лишь глаза, бросающие ему молчаливый вызов. «Смотри, Ледяной граф. Смотри внимательно. Потому что завтра будет по-настоящему жарко».