Глава 22

Я мало знала об этой женщине, разве что факты общеизвестные, как-то: что у них с мужем счастливый брак и во многом это ее заслуга, что он стал имперским канцлером. И что якобы это она — Мария Нессельроде так жестоко расправилась с Пушкиным в ответ на его оскорбительные эпиграммы. Что ее влияние в высшем обществе и до получения должности статс-дамы было огромно. Что всерьез увлекается кулинарией…

И ничего из того, чем можно манипулировать с целью получить ее расположение и защиту. То есть… проф. деформация в чистом виде – изучая это время, я не углублялась в подробности жизни высших сановников: дети, здоровье, маленькие, но тщательно скрываемые и ставшие известными со временем тайны и слабости – куда без них? Зато гадство прекрасно помнила предмет мебельной коллекции Эрмитажа — консоль из будуара мадам Нессельроде на ножках в виде сфинксов с мозаичной столешницей под названием «Морское дно», выполненную из лазурита, перламутра и прочих полудрагоценных камней.

— Готова буду ответить на все ваши вопросы, Мария Дмитриевна... хотела говорить с вами об очень важном деле, но это долгий разговор, а я здесь не одна — с наперсницей Юлией Олеговной Полибиной, помещицей из Псковской губернии. Она ожидает меня на скамье у ваших… у вашей калитки, — нервничала я.

— Там высажена «ночная красавица», ее нежный запах поможет вашей наперснице приятно провести время. Далее я приму решение, — развернувшись, внушительно продефилировала женщина к своему месту за письменным столом, кивнув мне: — Присаживайтесь. Так в чем состоит то важное дело, Таисия Алексеевна?

Присев в кресло, я расправила на коленях складки платья… Шелковый атлас не был особо дорогой тканью – плотный, он был очень носким, а практичные вещи никогда не считались престижными. Но строгие наряды из него, в частности — траурные, в общем-то смотрелись весьма достойно. Дело ведь и в том, как блестит ткань, как ложатся складки, что за расцветка, что за модель у наряда, что за отделка… и еще куча деталей, доступных только опытному глазу.

Но сейчас мне было откровенно плевать – достаточно ли статусно я выгляжу, потому что теперь здесь ко мне обращались на «вы» и по имени-отчеству.

Есть много нюансов и частностей… но «вы» от мадам Нессельроде дорогого стоило.

— Недавно я пережила тяжелое время, едва не потеряв полуторагодовалого сына. Простуда — недоглядели в дороге, – признавалась я, честно глядя ей в глаза: — Но при этом я знаю точно – если бы уже имелось то самое средство из голубой плесени… Лечить простуду липовым цветом и малиновым листом правильно, конечно, если она не тяжелая, если речь не об угрозе жизни. Ивовая кора снимает жар и боль, только горька она – дитя принимает, как еще одну муку.

Я смотрела на нее почти с мольбой:

— Мария Дмитриевна, вы же приняли всерьез то мое письмо? Клянусь вам – дело именно так и обстоит, это средство от множества болезней! Немцы тянут с этим, профессор Вундерлих и рад бы… но косность мышления, Мария Дмитриевна! Ему приходится поэтапно доводить свою точку зрения, вступая в дебаты и прения, бороться за каждое свое слово… они просто тупые! Завистники и злопыхатели! Ученый… опытный врач на пальцах буквально доказывает гениальное по своей простоте открытие: многие, да почти все болезни происходят от враждебных микроорганизмов, которые он обнаружил. И что существуют так же — враждебные им! Причина многих болезней – крохотные вредоносные существа, на которые пагубно влияет эта плесень…

Я подробно изложила теорию, буквально требуя потом практический результат – очищенную вытяжку (свежеприготовленную) из голубой плесени или же замороженный ее вариант, раз сублимационная сушка и таблетирование еще невозможны.

Нессельроде выслушала, не перебивая, что яуже посчитала своей победой.

— Кажется, вы честны со мной, — вздохнула она, когда я замолчала, переводя дух: — Постарайтесь быть такой же и с Его императорским величеством завтра. Не скажу, что я безоговорочно поверила вашему письму, Таисия Алексеевна… том — о голубой плесени. Все это странно, согласитесь, — печально покачала головой, отводя взгляд: — Но когда-то я потеряла сына двух лет… как вы говорите — от простуды. Вы правы в том, что существует эта косность мышления… мужская косность. И причиной ей их извечное соперничество, желание утвердиться, что-то доказать себе и всем вокруг… Женское Императорское общество пошло иным путем – мы выращиваем плесень и делаем ее настойку на воде. Вы говорите – многие болезни? Возможно. Но в первую очередь мы принялись за чахотку. И уже существует то, что я назвала бы успехом, пускай лечение и проходит болезненно и сложно.

— Есть огромная необходимость привлечь к работе химиков, Мария Дмитриевна! – сжимала я свои пальцы до боли, — вытяжку из плесени нужно бы очистить от лишнего… того, что и вызывает эти самые болезненность и сложность. Заморозка это или фильтрация, разные растворители… выпаривание – вам не обойтись без помощи ученых-химиков. Заставьте их, вы сможете! Уговорите, купите… неужели же спасение миллионов жизней, в том числе детских не стоит каких-то усилий?! Достойно вознагражденных в конце концов! И порции! Нужно изучить и рассчитать разумные доли – излишки лекарства могут и навредить.

— Понимаю вас! – встав из-за стола, подошла она и положила руку мне на плечо. Тихонько похлопала по нему: — Ну же, ну же… успокаивайтесь.

Мы плакали обе. Она – кусая губы и глядя в темное окно, я – пришибленно сидя на стуле.

Господи… имели право!

Она оплакивала сына, скорее всего. Меня трясло от страха за будущее, за детей и просто от наплыва эмоций.

А дальше нас с Юлией Олеговной вкусно накормили и выделили место для ночлега – общую комнату. Одну на двоих, но вполне удобную. Мы смогли помыться с дороги и вполне могли бы выспаться — июльская ночь за окном была тихой и глубокой. Моя спутница уснула быстро и крепко спала, легонько похрапывая, а я вот не могла, не получалось – слишком устала за день. И с нервами перебор… что ему вообще от меня нужно?!

Господи… мне бы короткую передышку. Пару недель, а лучше месяцев, чтобы совсем прийти в себя. От всего, что было раньше. От потерь, страхов и… просто — дайте жить спокойно! Я смогу, я все сделаю сама, только не мешайте, оставьте в покое Бога ради!..

Платье свое я попросила привести в порядок к утру — измялось в дороге, да и подмышки следовало застирать. Сделали.

Подъем был ранним. Позавтракать я не смогла — в глотку не лезло, подташнивало от волнения. Чай и кусок хлеба — все, что получилось в себя втолкнуть.

Пока ехала в карете, пыталась понять – что именно послужило причиной требовать меня пред высочайшие очи? Революции в Европах? Но реальных оснований для подобных опасений не было — Россия третий десяток лет пребывала в полудремотном состоянии николаевского царствования, и будто никакая смута ей не грозила.

Попытавшись что-то выведать у мадам Нессельроде, услышала лишь, что супруг не имеет обыкновения распространяться с ней на политические темы.

Ага, как же…

Наверное, она уже жалела о вчерашней своей слабости, потому и помогать не стала. Или полагала мою встречу с императором очередным, последним испытанием? Вытяну – прекрасно, буду использована и далее, не вытяну – в утиль.

Нессельроде была феминисткой из самых первых, в лучшем смысле этого слова. Хотя в начале этого века в высшем свете были и другие дамы, протестующие против мужской авторитарности. Это был протест на свой манер и в том, что было им доступно. К примеру, брили головы налысо, или просто коротко стриглись. Уверена – ей шла в молодости короткая стрижка. Кому, если не ей?

Но вот хрен всем вам… несмотря на доброе мое отношение — решила я, принимая руку лакея и выходя из экипажа у Коттеджа. Будь я одна и сыграла бы в ваши игры, теперь же буду бороться за свое, а если потребуется, то и драться до победного.

Плохо было то, что нормально – это драться с врагом. Николая же я уважала. Как императора и как человека тоже. Мне важны были и существовали такие маленькие нюансы… психологические росчерки, если угодно. Взять того же Сталина, к примеру и Николая тоже – оба отличались крайней непритязательностью в быту. То есть… там не существовало тяги к излишествам, не было такой потребности. Пустить пыль в глаза – да. Но это как раз понятно – в силу своего положения представительствовать следовало с размахом. Чтобы даже крохи сомнения не возникло, что мы в чем-то ниже кого-то там, что мы на что-то неспособны или чего-то не умеем.

Они наделали кучу ошибок – оба. Но в чем не упрекнуть этих двух, так это в отсутствии патриотизма – что грузина, что немца в принципе… там предполагалось всего-то процентов 12 русской крови. Но дело не в этом же гадство! Вот совсем не в происхождении, а в отношении. И я в свою очередь не могла относиться к нему плохо – уважала.

— Ваше императорское величество… — присела я в глубоком книксене.

— Фрау… Таис, — стоял он, заложив руки за спину и внимательно меня разглядывал.

Я не обманывалась – уже знала цену мужским взглядам. Здесь не было мужского интереса, сейчас меня рассматривали, как тот же микроб под микроскопом.

Высокий, очень высокий мужчина. Карликом я себя не чувствовала, но ростом была разве ему до подбородка. Простой темный мундир, аккуратные усы... и залысины. Сегодня без парика? Или в принципе уже отказался от него? И правильно — высокий лоб его не поритил. Ох ты — фрау Таис?.. – дошло с опозданием. И как реагировать — как на скрытую издевку или просто... обращение?

— Разрешаю вам так обращаться ко мне – для краткости, — выдавила я из себя слабую улыбку.

— Даже так, — развернувшись, взмахнул он рукой в сторону выхода: — Вы в шали – прекрасно, сегодня прохладно. Побеседуем на прогулке.

— С огромным удовольствием, Ваше величество! — чуть повеселела я – не на скорую расправу вызвали. Все, как обычно — император решал деловые вопросы в том числе и на прогулках.

Мы прошли чуть влево и стали спускаться к заливу и Адмиральскому домику. Специально меня сюда завел?

Еще при въезде на территорию… а коляска подъезжала к воротам Александрии по будущей улице Аврова, я искала в себе то самое настроение, когда искренне радуешься любимым местам — узнаешь, вспоминаешь, наслаждаешься… Не нашла. Любопытно было взглянуть на широко развернувшееся строительство Больших императорских конюшен, но и только. Радостного душевного подъема не наблюдалось — я знала, что Кости здесь нет и это странным образом влияло…

Без него все было не так.

Знай я, что он здесь и сердце колотилось бы сейчас где-то в горле, дыхание сбивалось… от радости, а не ожидания непонятно чего.

Отведя от Адмиральского домика повлажневший взгляд, я встретила императорский – в упор. Хлопнула ресницами, отворачиваясь. Черт… соберись, дура!

— У меня все ваши письма, фрау Таис, адресованные в свое время мадам Нессельроде, — заговорил наконец император.

— Мы с ней переписывались, да. Мария Дмитриевна любезно жертвует за меня взносы в Женском Императорском патриотическом обществе, и я полагала себя обязанной ей… и России также, — спокойно признала я.

— Я приказал проверить все, о чем вы писали. На это понадобилось время, но в итоге выяснилось — немецкая медицина не занималась исследованиями и не делала рекомендаций по борьбе с холерой… это касается и того снадобья сомнительного происхождения. В Германиях ничего не известно об этом. Объяснитесь!

Криво улыбнувшись, я пожала плечами…

— Странно было бы – пиши я об общеизвестном. С профессором Вундерлихом знакома уже два года. Мы с мужем нанесли ему визит еще в то время, когда идея только проснулась и он ожидал возможности подтвердить ее… ждал самый чувствительный микроскоп от Карла Цейса. Открытие, по сути, было им уже сделано, пусть и пребывало в стадии предположения – мы его обсуждали. Сейчас он поэтапно доказывает свою правоту – маститое медицинское сообщество всячески сопротивляется тому, что кто-то оказался умнее всех. Добившись признания в одном, профессор заявит следующий этап исследований… и опять его будут клевать, он станет доказывать и отбиваться. Всё, как всегда – прогрессу мешает человеческая зависть. Но там – в Вюртемберге, все будет… раз король уже в курсе новейших научных разработок.

— Вы изъясняетесь странно и путано, — раздраженно отметил мужчина, — но если кратко… вы утверждаете, что все описанное в ваших письмах носило шпионский характер?

— Шпионы у врагов, свои – разведчики, Ваше величество, — опять пожала я опять плечами… Вильгельм ненавидел этот жест! Осторожно взглянула на Николая…

— Я не считаю свои действия бесчестными. Речь не о личных тайнах – о человеческих жизнях. Подобные знания не могут принадлежать одному государству… как и эфир, впрочем. Простите меня – Мария Дмитриевна была права и о подобном не следовало говорить при посторонних. Но ведь тогда это было только предположением! Да и вера моя в дружбу государств, буквально на днях «породнившихся» тогда была безусловной.

— А что же сейчас? Что-то изменилось? – сквозило от императора злым сарказмом.

Ну да – толкнулась где-то там вина… и я бы не простила за простое «извините». Так и шевелились бы сами!

— Только там я узнала, что Вюртемберг был союзником Наполеона и участвовал в боевых действиях войны 12 года против России.

— И это как-то повлияло на ваше отношение к нынешним… швабам, – подсказал он.

— Я прекрасно к ним отношусь — талантливый трудолюбивый народ. Но утвердилась во мнении, что у России нет и не может быть друзей, только временные союзники.

— Ваша речь – та… она ведь была одобрена королем?

Я вытаращила на него глаза… ну да!

— Само собой, разве я посмела бы?!

— Что еще вы знаете об эфире… там?

Кутаясь в шаль – пасмурно и прохладно от большой воды, которая совсем рядом... я собиралась с мыслями.

— Все держалось в строжайшей тайне, как я могу знать что-то еще? Расстроилась тогда ужасно. Это был Рождественский прием и Александр Михайлович успокаивал меня.

— Горчаков крестил вашего сына?

— И дочь. Крестные мать и отец обоих моих детей Ольга Николаевна и посол Горчаков.

Тем временем мы уже дошли до Колодца, и мужчина кивнул мне на скамью: — Садитесь. Сейчас вы ответите мне только правду — вы виделись в Вюртемберге с Великим князем Константином?

— Да! – с готовностью покивала я, — два года назад он успел к праздничному обеду в честь своего тезоименитства, который устроила Ольга Николаевна. Рассказывал нам о новом месте службы.

— Год назад, почти год… он опять был в Германиях. Пруссия… возможно и Штутгарт – конец лета, — смотрел он на меня в упор.

— Конец лета… всей семьей мы отдыхали в Бад-Урахе, ничего не могу сказать о том, был ли Великий князь в Штутгарте.

— Добровольно не признаетесь, – задумался император.

— Если вам угодно – признаюсь, скажите только в чем.

Покачав головой, он принял похоже какое-то решение. Во всяком случае, лицо его уже было спокойно.

— Имение вашей матери является родовым или благоприобретенным?

— Насколько я знаю, папа купил его… приобрел уже после женитьбы.

— Стало быть, оно перешло к вашей матери по его завещанию, и теперь вы всецело зависите от ее воли, — удовлетворенно заключил император, — я намерен устроить ваше будущее и будущее ваших детей — выдать вас замуж, фрейлина Гогенлоэ-Ингельфинген. Конечно, это случится по окончанию траура.

— Я фрейлина Малого двора королевства Вюртемберг, Ваше величество. А Его величество Вильгельм велел носить траур три года, — уточнила я слабым голосом, леденея внутри.

Так-то нормальная практика в это время – брак по высочайшему повелению. Мужик еще мог потрепыхаться… да тот же Саша Барятинский категорически отказался от предложенной царем невесты – всплыло, кстати, в памяти.Уже отказался или еще предстоит… этого я не знала.

Тянуть время – единственный выход.

Вот пройдет три года, тогда и поговорим… если будет еще до меня.

— Год! Он истекает в следующем феврале и этого достаточно. Сейчас вы моя подданая согласно рождению и виду на жительство, — встал император со скамьи, — не стоит бояться этого брака, мужа для вас я выберу самого лучшего – во всех отношениях. В приданое получите земли — имение в Рязанской губернии. Пожаловано оно будет с помолвкой. Для меня сложилась прекрасная традиция, не находите — устраивать ваш брак?

— Три года — столько будет длиться мой траур, Ваше величество. Так велел король.

— А сейчас вам велит император! И вы не ослушаетесь, вы исправитесь в своем вольнодумстве и покорно примете мою волю.

— Говорят, исправлять женщину — только ее портить, — протянула я. Глубоко вздохнула, глядя куда-то в небо. Вот чувствовала же, что ничего хорошего…

А еще – что начинает потихоньку поднакрывать. Похоже так и просыпается осознание.

Ты же всегда была за политическое единоначалие, Валерия? Против демагогии и демократии, которые только мешают целенаправленному управлению… ты же убежденная монархистка и всегда ею была? Вот такая жизненная позиция – против дум, рад, парламентов и конгрессов. Или если уж без них никак, то, чтобы, как у Батьки – рявкнул и все вокруг дрожат обоссавшись, делают, как велит. То же единовластие в принципе… грамотная диктатура если угодно. Так вот же она во всей красе перед тобой — ешьте не обляпайтесь, как говорится. Твою ж мать… а что, собственно, он мне сделает, если рогом упрусь – на Рязанщину отправит? Так и не самые плохие места…

Сейчас я смотрела на этого человека совсем другими глазами. Я что... я дурой была столько лет?

— Я ношу траур вынужденно — по приказу, в гибель мужа не верю. Его ждут нетронутый мною счет в нашем банке в Штутгарте и наш с ним дом… я тоже его жду. Умершим его никто не видел, и я надеюсь, что он вернется ко мне – может больной, искалеченный, но живой, — громко втянув в себя воздух, пожала я плечами: — В Рязань?.. Да хоть и в Кемь, но под чужого мужика при живом муже я не лягу, — доходчиво и размеренно доносила я свою позицию.

Он молча смотрел на меня. С каким выражением было без разницы, сейчас я не способна была анализировать – глаза застил белый туман бешенства. Сбиться с мысли нельзя было, и я развивала тему:

— Настаивая на подобном извращении, вы бесконечно разочаруете меня, Николай Павлович. Позвольте и дальше уважать в вас человека и правителя.

— Молчать! — тихо рыкнул он.

— Да собственно… — зло оскалилась я… улыбнулась то есть: — Я уже все сказала.

— Вы знали, уверены были в том, что революция во Франции будет… состоится в феврале! — рычал на меня мужик, — не смейте отрицать – тон вашего письма не оставляет в том сомнений.

Пристально глядя на него, я вспоминала… и не только то письмо. Я многое помнила, вот только последствия… Но дети в любом случае не пострадают – слишком малы. Маменька? Да что ей сделают? Поместье не отнимут, по закону не положено, а у нее только это и есть. Мишу разве отчислят? Так и не смертельно! Мальчик умный, пробьется в жизни. С-сука… как же все это!..

Правление Николая I началось с выступления декабристов и стоило признать, что он не был «тряпкой», разобравшись с ними жестко. Потом было Польское восстание, с которым он тоже не церемонился… ввяжется сейчас и в австро-венгерскую войну — ничуть не сомневаясь, с полной уверенностью в своей правоте. Потому что причин сделать это – куча. А в долгосрочном итоге проиграет. Так стоит попробовать?.. О моем замужестве точно забудет.

— Знала, Ваше величество! – обреченно решилась я, — и о грядущем голоде в Германиях, о чем и предупредила короля… и способ борьбы с холерой – моя заслуга. О французской революции тоже знала. Мне бывают видения… очень скоро вы едете в инспекционную поездку, не так ли? И в Польше к вам поступит просьба от Франца Иосифа о военной помощи — смотрела я в глаза императору, — в марте этого года взбунтовалась Венгрия, а уже в этом сентябре бунтовщики возьмутся за оружие, — прикрыла я веки – так лучше вспоминалось:

— Вначале вы откажете ему… но уже сейчас российская армия приведена в готовность – вы разумно опасаетесь, что революционные настроения перекинутся из Европы в наше приграничье, а это Польша. Она уже достала своими гоноровыми заскоками и понятно, что для вас важно задушить польское национальное движение в любом виде и в любой стране. А на стороне венгров будут сражаться два польских легиона…

Я уже боялась открыть глаза.

— Кроме того, в отношении Австрии на вас союзнические обязательства по постановлениям Венского конгресса. Россия всегда до последнего придерживалась соглашений… чего не скажешь о Европах. Прагматизм в политике присущ им гораздо более, нежели Петербургу.

Мы потратим на Венгерский поход больше 47 миллионов рублей, ополовинив свой золотой запас, влезем в долги… Но ни эту жертву, ни жертву двенадцати тысяч русских воинов Австрия не оценит. Более того — спасённый вами Габсбург займет враждебную России позицию в Крымской войне 53 года, которую мы проиграем. Во многом потому, что лишимся поддержки любой из Германий… Австрии, Пруссии и Вюртемберга в том числе. Наоборот – они встанут на наших границах, ожидая удобного момента, чтобы урвать и себе русский кусок. Он молод – Франц Иосиф и намного переживет вас, в августе 1914 года объявив России войну. Тогда Германия уже объединится в мощный кулак. «Железом и кровью» ее объединит Отто фон Бисмарк…

— Просто – Бисмарк, — донеслось, как сквозь вату.

— Фон! С должностью канцлера Германского рейха он получит и свой титул. В ваших силах предотвратить или хотя бы отсрочить это, нейтрализовав его. Я пыталась отвлечь его строительством курорта... это большая выгода, но не знаю — получится ли? Да — первая мировая… поражение в ней России приведет к революции, самодержавную власть свергнут. Но и это не всё… будет вторая мировая – Россия против напавшей без объявления войны Германии. В ней мы потеряем погибшими почти тридцать миллионов.

Я открыла глаза. Подождала, когда смогу видеть его лицо отчетливо… давление поднялось, упало? Перед глазами будто плыло зеркало. Но нужно же закончить.

— Легко выигранная нами Венгерская война не прибавила ни славы русской армии, ни каких-либо благ — России. Но после венгры всегда будут воевать против нас, так и не получив в Венгерскую ответ на вопрос – «За что вы деретесь с нами, что мы вам сделали?.. Среди расстрелявших семью последнего русского императора — вашего правнука, будут и добровольцы-венгры.

Император молчал, глядя на меня в упор.

— Само собой, — дышала я прерывисто, почти с трудом, — эта война подорвет и без того не слишком благополучную российскую экономику, но материальные потери станут не самой большой неприятностью. Уже сейчас очевидно, что для успеха военно-политических планов России на Балканах и в Юго-Восточной Европе непременным условием является устранение Австрии с линии дунайских коммуникаций. Эту работу сейчас готовы выполнить за Россию Гёргеи и Кошут – предводители венгров. Вам же достаточно просто ничего не делать! Получив при этом не только свободу рук на Балканах и безопасную юго-западную границу, но и солидные территориальные приращения — Галицию, Буковину, а в ближайшей перспективе — Словакию, Богемию, Молдавию и Валахию… практически безо всякой войны! Вместо этого штыками русских солдат Австрия – старый недруг России будет избавлена от верной и вполне заслуженной гибели.

— С чьих слов вы сейчас говорите? – звучал император ровно и безэмоционально.

— С ваших, Ваше императорское величество! — опять дернула я плечами… да что за гадство?! – умирая, вы скажете… «самый глупый польский король был Ян Собесский, потому что он освободил Вену от турок. А самый глупый из русских государей — я, потому что я помог австрийцам подавить венгерский мятеж».

— И случится это…

— В феврале 55-го, не пережив позора поражения в Крымской войне… битва за Севастополь.

— И здесь – вы… опять вы, — прозвучало почти задумчиво, — полагаю, есть и советы, как избежать исполнения договора?

— Пятнадцатого года? Такие соглашения лучше периодически пересматривать – со временем ситуация на мировой арене склонна меняться, и они теряют силу. С победой Венгрии мы получим опасную ситуацию в Польше, но ее легко разрешить, заранее введя туда войска – года на два.

— За мной! — тихо скомандовал Николай, вставая со скамьи.

— Не-а, — покачала я головой, прикрывая опять глаза: — Мне дурно… пускай пройдет.

— Выполните за меня эту работу, как Гёргеи и Кошут? Мне просто нужно ничего не делать – посидеть и подождать?

— Пока я сдохну? Как вам угодно… тогда просьба – Ольга… Ольга Николаевна безумно любит моих детей, особенно сына. Своих у нее не будет, но не отдавайте ей моих… она станет прекрасной матерью, но я не доверяю будущему королю. Димитрий подрастет и может понравиться ему – я боюсь… — завершила я шепотом.

— И кого вы видите их опекуном?

— Мужа, если он… маму и брата. Мой брат Александр Иванович Барятинский. Мы дальние родичи по Рюрику и прилюдно обменялись нательными крестами – он брат.

— Вам уже лучше? Следуйте за мной.

Кое-как я доплелась до Готической капеллы. Храмовые врата были открыты настежь.

— Дальше не пойду, сил нет. Только переболела, — понуро заявила я и, пройдя ко входу, присела на ступени, закрывая опять глаза.

Допрыгалась мать твою?

Четкие грузные шаги удалялись от меня. Что со мной – инсульт на подходе? Так нет… голова не болит, разве чуть-чуть. Но усталость колоссальная, даже не так – разбитость. Или убитость? Сразу и снялась бы проблема — вот так...

— Дитя, что ты здесь делаешь? – протопал кто-то из храма, садясь потом рядом. Не тот старик, духовник царской семьи – Василий как там его по отчеству?.. У этого голос моложе.

— Просто не трогайте меня. Посижу, — уронила я лицо на колени, обнимая их руками.

— Смотри ты… солнце вышло!

Я промолчала…