Глава 34

В какой-то момент стало очевидно — Шонурову следовало устранить еще тогда, после первого упоминания ею эфира.

Но виноват – по-человечески пожалел: сообразительная, любознательная девица… жаль только, что дура. Но она уезжала и, казалось бы — на этом все. Как-то обозначить свою реакцию на ее слова он должен был… вот и сделал, чтобы не привлекать лишнего внимания. Да и опытные физические и механические мастерские при университетах не самое плохое решение. И даже идею с освещением посредством эфира он признал неплохой, поручив правда это дело пресловутому Дучиньскому. Тот благополучно сжег фрейлинский домик и на этом, казалось бы, все и заглохло.

Так нет же!

В Вюртемберге, очевидно, Шонурова пела об эфире еще вдохновеннее и сподвигла-таки… Знал бы чем обернется — взял бы грех на душу, но теперь время упущено.

Теперь уже нельзя было делать вид, что девица несла бред, пришлось и себе подтолкнуть исследования на тему эфира. И куда все заведет, одному Господу ведомо – перекрестился император и прошелся по малому кабинету.

Это раньше, когда еще не существовало периодической печати, его предшественникам легко и просто было прятать тайны. Всего-то замолчать их… или вон — свозили возами с церквей и скитов все документы, что нашлись, вплоть до церковно-приходских книг. Грузили все рукописное и печатное — свитки, книги, пергаменты... Исполнителям даже запрещено было любопытствовать, отвечают ли бумаги требованию об уничтожении. Горело все.

Попробовали бы сейчас провернуть то же самое – когда газетные листы уже, обзоры, бюллетени… проныры репортеры и когда-то успевшие стать известными публицисты. Цензура в России и так свирепствует – пускай бы и продолжали думать, что исключительно из политических соображений. И рукописи тоже будто бы жгли, чтобы исключить сомнения на право Романовых на царствование – бредово звучит, но опять же – пускай бы! Хотя процедура избрания новой династии Земским Собором была соблюдена в точности и являлась следствием предыдущих смутных лет — стране требовалась, наконец, законная власть.

Каждый из российских самодержцев, взойдя на престол, знакомился с ранее недоступными для него секретными документами – тайнами российского трона.

О Пугачевском восстании, к примеру. И о том единственным, что объясняло отсутствие старых лесов начиная с Урала и до самой Аляски, а также появление там круглых провалов в земле и таких же идеально круглых озер. А еще становились понятны причины страшного голода 1600-1603 годов. Того самого, когда три года не было солнца и лета.

Благо, позже этому нашли хорошее объяснение – якобы где-то извергся очередной вулкан. Только самое мощное извержение, известное на этот день человечеству, случилось в 1815 году и это был вулкан Тамбора, пепел которого на год затмил собой солнце. И затруднения с урожаем продолжались только год. А вот в 1600-1601 горела Сибирь и дым пожаров на три года закрыл собой солнце. А причиной тому тот самый эфир, называемый в те времена конечно же как-то иначе. Вернее — оружие из него, которое то ли изобрели местные умники, то ли это наследие совсем далеких предков. Сейчас уже не узнать — пожгли и вправду все, до чего дотянулись.

Сказки о якобы великой стране Тартарии, погибшей в огне пожаров, не выдерживали никакой критики – уж ему ли, российскому самодержцу не знать, существовал ли на самом деле могучий восточный сосед? Люди в Сибири жили, заселена, где больше, а где меньше, она тогда была – где оседлыми, где кочевыми племенами, где своими – русскими, что не приняли христианство или же, приняв его, крестились двумя перстами. Пугачевцы были из них и не государственности требовали, а жечь, грабить и истреблять дворян, да чтобы цари на немках не женились.

Эти истории о сибирских пожарах со временем уже не так и страшили вновь принявших престол самодержцев. Ну, было и было — давно. Забылось бы все, уже забывалось — леса молодые в Сибири поднимались, но… видимо какой-то отбор документов перед их сожжением все же был, потому как рецепт либо схема изготовления того оружия всплыла и следующий раз полыхнуло не так давно — в 1812 году в Москве.

Со старинными документами император ознакомился, как и положено — только вступив на царствование. Сопоставил то, что внимательно изучил... что запомнил и о чем случайно знал… и вот тут волосы встали дыбом. Вот это действительно было страшно, так как сильно походило на правду.

Очевидно, кровавый кошмар Аустерлицкой катастрофы навсегда поселил в душе брата страх и уверил в непобедимости Буонапарте. В том смысле, что победить корсиканское чудовище обычными средствами будто бы невозможно. Что и подтолкнуло брата к поиску необычных способов, гарантирующих победу.

Незачем было французам поджигать Москву. Впереди зима, а от Москвы до Парижа шестьсот шестьдесят шесть лье по разграбленной уже дороге. Помимо прочего, Москва была нужна Наполеону в качестве разменной монеты на предстоящих переговорах о мире. Но в первую же ночь оккупации с 14-го на 15-е сентября большой огненный шар спустился над дворцом князя Трубецкого и поджёг это строение. Вспыхнувшие затем пожары был объяснены поджогами, хотя и русским они были не просто ни к чему – в Москве оставались десятки тысяч раненых. Все они погибли в огне.

Но то ли русская месть оккупантам, то ли пьяный французский разбой — к этому и подвели в итоге. Вот только над воспоминаниями бригадного генерала графа Филиппа де Сегюра русская цензура оказалась не властна. Отсюда и «необычайный свет», «огненный шар», «пламя, обрушивающее дворцы».

Француз в панике, пьяный бред возможно…

Но, в связи с этим молодому императору вспомнилось еще одно... 5 апреля 1813 года брат Александр прибыл проститься с Кутузовым, который лежал при смерти. За ширмами около постели светлейшего князя находился состоявший при нём чиновник Крупенников. Он и сохранил для потомков последнюю беседу Кутузова с Александром I:

— Прости меня, Михаил Илларионович! — сказал тот.

— Я прощаю, государь, но Россия вам этого никогда не простит, — ответил фельдмаршал.

Вот так.

Сам Николай Павлович отличался чрезвычайной дотошностью и маниакальной любовью к порядку. В том числе – в своей голове, а потому и знать хотел. Искал это знание на всем протяжении своего царствования. Хотя доподлинно узнать было уже неоткуда. Но если сопоставить известные события и факты, напрашивалось предположение — то оружие, что спалило в свое время Сибирь и вызвало мировой голод, похоже и было не чем иным, как эфиром. И огненные шары, оставившие когда-то дыры в сибирской земле (возможно уничтожая так поселения или укрепления) – возрожденное каким-то образом наследие то ли предков, то ли соседей.

Им и воспользовался брат.

Ужаснувшись содеянному, все бумаги с рецептом употребления эфира, как оружия, Александр, скорее всего, уничтожил – их не найдено. И даже с наследующим ему по закону братом Константином Павловичем, скорее всего, промолчал об этом. Но что-то осталось. Может только слухи, куски, части… потому как иллюминации пошли из Польши, а это уже говорило о многом. Но красочные увеселения было уже не запретить – слишком быстро разошлись они по Европе.

А дальше открыла свой рот фрейлина.

И кроме этого за ней водились грехи — тот же интерес Кости, пусть он и ненаказуем. Но вот она вернулась в Россию и опять несла бред и что неприятно — бред этот имел смысл. Решение "устранить" было принято им сразу же после их разговора в Александрии. Пускай еще один грех на душу, но она якобы... предсказывала, а он отрицал всю эту мистику. А с ней вместе и Шонурову.

Или, скорее всего, и не было никаких видений, только живой ум и необыкновенно развитое логическое мышление, способность грамотно прогнозировать будущие события на основании общеизвестных фактов.

Тогда зачем цитировать будто бы его же предсмертные слова?

Не в состоянии принять окончательное решение, император оттягивал приведение приговора в исполнение. И так недавняя казнь мадам Грейг оставила тяжкий след на душе. Так что о Шонуровой он просто постарался позабыть, в Марьино ее под надзором отпустил – вдруг угомонится наконец?

И только столкнувшись с последствиями своего отказа в помощи молодому Францу-Иосифу, взорвался в молчаливой ярости очередной раз. Плюсы такого решения фрейлина обрисовала четко и кратко – почти по-мужски и подтолкнула его таким образом к принятию решения – теперь и он все это видел, но! Преференции еще где-то там — в будущем. Сейчас же, наблюдая, как по его вине рушится Австрийская империя, слушая упреки европейского сообщества в неблагонадежности России, как политического и военного партнера…

Правильно ли он поступил в итоге?

Император вызвал к себе Орлова и человека из его ведомства, под чьим надзором пребывала Шонурова в Марьино. Следовало определиться окончательно, решение давалось ему слишком тяжело.

— Чрезвычайно приятная и приветливая особа. Прекрасная мать. Но и это еще не все… — решался некий Иван Загородний – человек опытный и отлично понимающий, что надзор и этот отчетсамому не просто так: — Ваше императорское величество, мы уже потеряли Пушкина и Лермонова, но вы только послушайте: "Над седой равниной моря ветер тучи собирает… между тучами и морем гордо реет буревестник, черной молнии подобный..."

Они с Орловым слушали. Молча. Загородний вскоре был отпущен, а начальнику III отделения император велел:

— Останьтесь. Давайте решать, мне требуется ваш совет, как человека опытного. Шонурова непотопляема похоже… как цветок в проруби. Если стихи принадлежат действительно ей… Впервые я теряюсь, зная уже, что выход лишь один. Ваши мысли на этот счет?

— Насколько велики прегрешения сей особы, вам виднее, но раз выход один… предлагаю обходной путь. Кажется, вы ратовали о ее замужестве… обмолвились во всяком случае?

— Боюсь, этого будет недостаточно, — потер мужчина висок – болела голова, — один раз я уже пытался.

— Действительно, — задумался главный жандарм, — тогда… замужество замужеству рознь, не так ли? Я предлагаю вот что… Мария Николаевна, как известно, опять на сносях.

— К чему вы это?! – вскинулся император.

— Вы крайне плохо относитесь к ее выбору, хотя это кажется выбор сердца?

— Какой к чертям... давайте прямо к делу — что вы предлагаете?

Выслушав Орлова, император решил, что вполне... Следует поставить потом условием Григорию Строганову строгую изоляцию жены от общества где-нибудь в их владениях на Урале. И грех на душу не придется брать.

Все было уже решено, и даже любовник дочери подчинился монаршему повелению, но в результате… Он уже сам готов был удушить эту..! И только сын, только его первые чувства останавливали.

Наказание пало на того, кто посмел нарушить его планы. А на что еще способна эта женщина, никто не знает! Возможно, даже речь идет о безопасности государства. Эфир уже освещает Штутгарт. Когда он станет выжигать мир — может только вопрос времени. Пускай и бытует мнение, что прогресс не остановить, а значит о практическом использовании эфира мог догадаться и кто-то другой, однако же…

Догадалась Шонурова.

Он даже написал к Вильгельму. Хотел понять все о фрейлине дочери. Написание далось нелегко – обтекаемые фразы, легкий будто бы интерес… а потерян в итоге целый день! Результат – пространные ответы на вопросы о королевском здоровье и благополучии, а по сути письма только одно: «Фрау Таис находится под защитой и опекой короны – обещание, однажды данное королями Вюртемберга, свято. Однако же пребывание ее в Нашем королевстве нежелательно».

И как же хорошо он понимал это нежелание!

Теперь оставалось ожидать возвращения флигель-адъютанта Николаи. Тот был выбран порученцем, так как одно время проходил службу на Черноморском флоте под началом адмирала Лазарева. Кроме того, был известен, как идеально бескорыстный и честный человек. Вызвав капитана из Вологодской губернии, где тот наблюдал за рекрутским набором, император отослал его в Севастополь.

И вот он вернулся.

Приняв доклад о критическом отношении флота к разжалованию всеобщего любимца капитан-лейтенанта Загорянского и демарше флотского сообщества, в связи с этим, Николай скрипнул зубами… с этим ничего поделать он не мог.

— Расскажите о жене Загорянского, ведь она была на том приеме?

— Таисия Алексеевна? – чуть замешкался с ответом Николаи, — она весьма… прелестна.

— В самом деле? – поинтересовался с иронией Николай, — так уж и?..

— И опасна, — выдохнул мужчина.

Николай прищурился, взглянул внимательнее. Сейчас он видел перед собой молодого, всего двадцати восьми лет и чрезвычайно приятного, симпатичного мужчину.

— Чем же опасна на ваш взгляд Таисия Алексеевна? – поинтересовался по-отечески мягко.

— Если желаете знать мое мнение, то оно таково – талант ее в ряду великих. Ее песни не оставляют равнодушным, они взывают… в частности та, что я слышал — к совести! – вытянулся капитан во фрунт, — я принял это на свой счет. К вам, полагаю, это относилось также. Простите, и рад бы повторить, но песенный текст не запомнил.

— Вот как. Благодарю за честность. Стало быть,Таисия Алексеевна не только стихи слагает… о буревестниках, — усмехнулся император, — беда. И прелестна говорите? Отчего тогда я этого не заметил?

— Ваше сердце занято. Вероятно, именно это и есть причиной, — твердо смотрел ему в глаза порученец.

— Уж не влюблены ли вы, Леонтий Павлович? – опять же мягко поинтересовался император.

— Не имею прав быть влюбленным в замужнюю женщину. Но симпатию к ней испытываю. Полагаю, как и все, кто ее слышал… имел честь.

— Неужели я проглядел очередную герцогиню Саган? — задумчиво изучал император лицо Николаи, — говорят, Вильгельмина также была опасна.

— Герцогиня употребляла свои красоту и ум в нечистых целях — будила в мужчинах блудную страсть, делая их рабами взбунтовавшейся плоти и отторгая от Бога. Таисия Алексеевна скорее ангел, взывающий…

— … к совести, — сухо подытожил Николай, — я вас услышал.

— И к любви также. К Богу через таинство человеческой любви – Загорянские прекрасная любящая пара, Ваше величество.

— Когда только успели – вот вопрос. Полагаю, что опасна тогда Таисия Алексеевна исключительно для бессовестных грешников? — и не дожидаясь ответа, заявил: — Благодарю вас, господин капитан! Вы прекрасно справились с поручением, можете быть свободны.

Честен… почти до оскомины, но этот не предаст. И вспомнился отчего-то Костя и его набеги в Свято-Георгиевский монастырь. Здесь наблюдалась прямая аналогия – сын так же истово верил в Бога и справедливость. И беспокойство такое опять… непонятной тяжестью в груди. Ничем будто и не оправданное, а только предчувствие чего-то нехорошего на пару дней поселилось в душе и покоя не давало.

Через два дня к нему без стука вошел Константин. Не здороваясь, молча прошел и сел напротив.

Если в двух словах — он постарел. Странно так думать, глядя на своего ребенка, совсем юного еще, но впечатление было именно таким – взгляд и выражение лица, как у поживших уже и разочарованных жизнью людей. Обеспокоено вздохнув, отец поторопил:

— Я слушаю тебя, Костя, говори. Всегда выслушаю – ты знаешь.

Сын кивнул, внимательно изучая лицо отца. Отвел взгляд, будто так и не найдя на нем искомого. Заговорил и голос его звучал устало и тускло. И стало понятно – вот оно… пришла пора отвечать.

— Лазарев просил разобраться с письмом от Командующего Черноморским флотом. Сам Михаил Петрович приказ о разжаловании капитан-лейтенанта Загорянского подписал без вопросов – мало ли в чем тот провинился? Но вот Корнилова интересуют причины, в ином случае подобное наказание справедливым он не видит. Или видит… мне поручено разобраться. Лазарев не знает, что Загорянский мой друг.

— Он провинился.

— Я так и подумал, — согласился сын, — все мы люди, все способны оступиться хотя бы однажды.

— И что?

— И задал вопросы Орлову.

— Почему не мне?

— Ты знал, что мы дружны, но со мной о его проступке смолчал. Полагаю, правды я бы не услышал. Орлов не посмел солгать, и теперь я знаю все. Мне нужен отпуск, я должен подумать, — встал сын и пошел к двери.

Почти опрокинув стул, отец резко встал:

— Костя, вернись… вернись, я приказываю!

Сын замер уже у двери. Постоял так несколько мгновений и развернулся, подошел обратно к столу и, опершись о него, подался к отцу. Боль в глазах своего ребенка заставила и себе... больно сжалось сердце.

— Не хотел, но… скажу тогда – никогда я не упрекал тебя в том, что держишь подле матери Нелидову и делаешь ей детей. А сейчас вижу такое же скотство в себе – так же поступал с любимой женщиной. Я использовал ее и только, но ты хотя бы как-то, чем-то восполняешь матери свое…

— Константин! – глухо предупредил отец, чувствуя, как накрывает паника — не помнил прошлого раза. Или его и не было?

— Скотство по отношению к ней, — продолжал, прикрыв веки сын, но слезы пробивались сквозь них и беспрепятственно ползли по гладко бритым щекам: — Теперь понимаю — насколько я любил Таис, настолько был небрежен к ней, думая лишь о себе. Даже заботу о ней я не мог себе позволить в страхе скомпрометировать ее, даже письмо в ее адрес или небольшой подарок… только книгу один раз. Ты, отец, убеждал меня, и Максимилиан также… — прерывисто вздохнул он, — и князь Барятинский, и муж ее писал ко мне… последним – своим влечением к Таис я скомпрометировал ее. Узнал король… нет, не мое имя. Муж ее прикрыл нас… ее, будто бы прощая, и король прислушался к племяннику. О чем я? Я два раза просил руки Таис, и оба раза она отказала мне, хотя любила.

— Она замужем... и оба раза выбирала мужей сама! – сдавленно заметил отец.

— Сергей единственный, кому только и доверил бы я ее и своих детей! – взглянул ему в глаза Константин.

Николая качнул головой, прошептал: — Быть не может.

— Дети Нелидовой обеспечены и титулованы, не так ли? А моим ты положил на еду три рубля?! – хрипел Костя, — ты ведь не только император, но человек… как же так?! И все-таки тебя я хотя бы понять могу — через планы на меня. Ты не знал о нас – что она, по сути, жена мне, что брак ее не настоящий. Мы с ней выдержали все ваши проклятые приличия! Все было так, как требуют ваши проклятые условности – кромешная тайна!

— Костик, сын, — шагнул к нему отец.

— Тебя… я хотя бы понять могу, но не простить такую ненависть к ней… Действительно – Таис и Строганов? — вскинул он руку, останавливая. Влажные волосы прилипли к вискам, нос покраснел, ресницы слиплись...

Острое желание, страшная потребность... крепко обнять и жалеть. Глядя по голове, по мягким волосам, как когда-то в детстве маленького — в рубашечке с кружевом, забирая боль от обиды или ушиба на себя... она накрыла с головой. Руки тряслись. Чтобы не видно, он крепко сжал их в кулаки.

— Я знаю, что предложил это Орлов! Но ты?! — продолжал Костя, — и все же тебя я понять могу, хотя сам никогда не поступил бы так… но сестры у меня больше нет, имя Ольги прошу при мне не упоминать! Я не знал, что Таис ждет и родила мою дочь, что уже вдова, что изгнана из Вюртемберга… а я ведь спрашивал каждый раз! Я так часто писал к ней – родному человеку, хотел знать, что жертва моя не напрасна, что любимая счастлива в правде и мире… и что в ответ? Ложь! Годами! Что это, скажи? Зависть, подлость? Мерзость… — выдохнув, отошел он от стола.

— Костя? Постой... Прости, я не знал, — осел в кресло император, — куда ты собрался? Я должен знать.

— Вифлеем, может, Афон – не решил еще. Не отговаривай. Мне нужно понять, зачем все это… если правды нет. Если любовь грех. А блуд – принятый обществом порядок. Только следует прилежно прикрыть его фиговым листом. Что-то не так в нашем с тобой мире, не находишь?

Император смотрел на него, молчал. Открыл рот… собравшись с силами, постарался принять ровный тон:

— Как пойдешь — морем? Через Крым?

— Мне нельзя туда – к ней… больше нельзя. Через Кавказ, инкогнито, с Баташевым. А там… посмотрим. Исправь то, что сделал, отец, или стану исправлять я. И тогда уже не я — ты мне не простишь, поверь.

— Не знаю, что сказать… я ведь спрашивал ее, — потерянно покачал головой мужчина, — но Таисия Алексеевна не призналась. Это и правда твои дети?

— Мои дети. И может, уже сейчас они голодны.

— В этом будь спокоен. Костя, ты вернешься? Обещай, сын… прошу, – сорвался вдруг голос.

— Потому и спокоен – относительно. Надеяться на друзей могу. Не на родных, — прикрыл за собой дверь Константин.

— Чертова сука! — простонал император, запрокинув лицо: — Чертов я дурак…