Глава 8

— Я предлагал вам Париж. Похоже на то, что я вас бросаю? – встав, подошел он к окну: — А теперь объясните – зачем вы все это говорили? Нет, звучит стройно… в духе прочего здравомыслия и логики, кои вы не раз выказывали. Но дата, Таис? Четырнадцатое февраля. Вы так в ней уверены? Французы не делают революций зимой, — усмехнулся.

— Благодарю вас, Фредерик.

— За что?

— Я отвечу по порядку – благодарность за то, что не оставите. Мне нужны хотя бы относительное спокойствие и уверенность в завтрашнем дне, потому что сама я нестабильна и причин тому тьма, — выдохнула я, не отрывая взгляда от его лица: — Теперь о дате – нет, я уже не совсем уверена. Четырнадцатое, двадцатое… но это случится. Теперь – почему я рассказала вам? Вы полагаете, это те пророчества, которыми интересовались адепты Гёрреса, и я демонстрирую свои способности? Нет. Просто я тоже умею бить словом и ставить ультиматумы, и я сделаю это, но вначале… вначале хочу, чтобы вы запомнили – я очень люблю вас и переживаю, что в Париже с вами случится что-то нехорошее. Люблю, как брата, друга, защитника и даже сообщника… но не так, как вы хотите и заслуживаете.

— Вот даже как… — хмыкнул он, рассматривая мое лицо с вызывающим интересом.

— Неприятно, но выслушайте. Я была честной женщиной, Фредерик, потому что знала только одного мужчину, шлюхой меня сделали вы, консумировав брак. Но я не обвиняю вас, так вы и правда помогли мне прекратить запретные отношения. Но при этом еще и закрыли свой… завершили ситуацию, довели ее до логического финала. Я поняла вас и приняла это, но близости у нас больше не будет. У меня ни с кем ее не будет, только не оставьте меня своим покровительством хотя бы пока не рожу. Почему-то чувствую, что так легко и просто, как первый раз, не будет и… страшновато, знаете ли, — попыталась я улыбнуться, — на днях буквально я поняла, что природа все же дала мне материнский инстинкт – я очень хочу этого ребенка… очень хочу дочку.

— И даже имя есть… потому, что ребенок этот – его! Меня осчастливить детьми вы не желаете. И даже где-то в далеком будущем, – зло съязвил он.

— Помните, что я очень люблю вас, Фредерик, вы дороги мне… Нет, потому что этот ребенок — мой. Как и Димитрий, он будет воспитан в бесконечном уважении к своему отцу – к вам. Я могла бы родить вам детей, но не в этом же дело! В вас огромная потребность в любви и как же я хочу, чтоб вы ее нашли!

— Не нуждаюсь в вашей жалости! – отрезал муж.

— Зря. Хорошее чувство, если оно о небезразличии и сопереживании. Но без нежности, Фредерик. Ночью я поняла, что не смогу… не получается у меня!

— С вами я не был так жесток, — медленно произнес он, пристально глядя мне в глаза.

— Да ладно! – восхитилась я, — ну, как скажете. И не спешите судить меня. Я тоже не сразу признала вашу правоту. Сейчас всё, как вы хотели – я порвала с Романовым, правда сделаю это в два этапа… не смогла, не получилось сразу.

— А меня жалеть необязательно, — прозвучало задумчиво.

— Вы же не хотите жалости! Но я выполнила ваше требование.

— Звучит, как свершение или подвиг, — горько хмыкнул муж, — все оказалось так плохо?

— Нет, Фредерик… я вспомнила, как когда-то и сама что-то такое планировала и подумала – а вдруг и правда у нас получится? Дело не в том, как было в постели… прекрасно все было, и не в вас – просто потом я почувствовала себя шлюхой. Давайте останемся на время семьей, но не как муж и жена, а как брат и сестра… я всегда прикрою ваши тылы, а вы мои. И ищите женщину, ищите свою женщину! Вас легко полюбить, вы замечательный – заботливый, умный, красивый… но не мой.

— Благодарю, — шутовски поклонился он и сразу потух, сник: — Ну… по крайней мере, вы честны со мной.

— И всегда буду. Поэтому еще одно… ужасно боюсь вашей реакции!

— И опять вы изъясняетесь странно, — тяжело опустился он в кресло и прикрыл глаза. А я тихонечко выдохнула – хороший знак. Невербалика… сейчас она о том, что человек чуть расслабился, выдохнул…

Бывает лечение через боль, но врачи всегда стараются ее купировать. Фредерик рядом, и у меня есть такая возможность – купировать, смягчить ее. Искренность, убеждение, поступки… есть время и возможность показать, как дорог он мне и я докажу это сейчас или со временем.

А Костя далеко.

У нас – там… расставание через сообщение считалось особо циничным и жестоким. Я солидарна с этим, поэтому тоже постаралась купировать его боль… рубила хвост частями? Или все-таки проявила милосердие, оставив кроху надежды, но заставив сомневаться и потихоньку привыкать к мысли? Без понятия, как надо и как лучше. Но мне показалось – так ему будет чуточку легче.

Причины я указала убедительные, но он же не смирится сразу, потребует еще объяснений, и тогда я отвечу еще убедительнее. Или согласится, потому что и сам понимает все сложности. Да и зачем ему неадекватная психованная стерва? Я же весь мозг ему сожру!

Мои песчинки… мои проблемы меркли, конечно, перед революциями и кризисами, но я должна их прожить. И желательно с минимальными потерями для себя и остальных участников этих проблем. Энергозатратный процесс, не надорваться бы…

— Иногда я изъясняюсь странно, согласна… Адепты, Фредерик. О чем вы с ними говорили, что они сказали?

Муж открыл глаза и отвел взгляд, вспоминая…

— Их интересовали ваши странности, и в моем объяснении они выглядели крайне невинно. Говорили, что такая способность, как у вас, есть или божественный, или диавольский произвол. Подумайте, где король мог слышать вас… в некоторые помещения дворца встроены слуховые трубы.

— Я подумаю, благодарю вас… Чей-то произвол? Скорее, наука. Наш Ломоносов сформулировал «всеобщий естественный закон», известный, как закон сохранения материи. Кратко – если в одном месте убудет, то в другом обязательно прибудет. Есть простой пример: сколько часов мы затрачиваем на сон, столько же отнимаем у бодрствования. Вы изучали естественные науки, должны знать – Юнг ввел термин «энергия». Как и закон сохранения материи, закон ее сохранения на это время уже практически доказан рядом ученых.

— Изучал… и рад, что в Институте благородных девиц настолько ответственно подходят к преподаванию естественных наук. Но нельзя ли сразу к предмету, Таис? Вы заходите слишком издали, — недовольно проворчал муж.

И все-таки он уже не растекался вяло по креслу, выглядел сейчас собранным и внимательным.

— Мы с Иваном Ивановичем Базаровым, духовником Ее высочества пришли к выводу, что закон сохранения энергии вполне себе относится и к нашей душе. Изначально данная Господом, она живет вечно и после смерти одного человека со временем возрождается в другом. Со мной Господь поступил совсем уж хитро… — печально улыбнулась я и спокойно изложила историю своей души. Все то же, что и Базарову – без подробностей о Таиной беременности и личных отношениях. Мазками, вскользь… пусть думает, что оба ребенка от Романова.

— … В той жизни я изучала историю искусства, но оно неразделимо с историей общества – государств, народов. У меня замечательная память, Фредерик и я многое помню об этом… уже нашем с вами периоде истории. Но не подробно, не в мелочах – профессионально смогу судить лишь об искусстве, да и то в основном изобразительном, декоративно-прикладном и архитектуре. Ампир, бидермайер, русский стиль, народные промыслы… Но основные вехи истории мне знакомы. Я знала о будущем голоде из-за болезни картофеля и предупредила о нем Вильгельма. Я знаю причины возникновения холеры и сделала все, чтобы в России узнали, как с ней бороться. И не только холера… я знаю причину возникновения многих болезней, причину массовых смертей от ран и при родах. И могла бы научить людей избегать этого. Знаю лекарство, могущее излечить почти все…

— Синяя плесень, — кивнув, напряженно произнес Фредерик.

— Она. Но я не сумею извлечь чистый препарат химическим путем. Меня такому не учили. И политические процессы… есть способы исключить самые ужасные из них, но только те, предпосылки к которым еще только закладываются. К примеру, Французскую революцию уже не предотвратить. Буржуа, ограбленные коррупционерами через акционирование железнодорожных компаний, обязательно поведут за собой голодные рабочие массы. Луи-Филипп не сделал ничего для того, чтобы защитить акционеров, пошел на поводу у банкиров… Мне не спасти весь мир, Фредерик! Способы есть, но нет возможностей. Оставим Францию французам. О Вюртемберге знаю одно – Карл и Ольга должны были жить в доме, подаренном вам Вильгельмом, и революционно настроенная толпа штурмовала его…

— Сейчас вы уже бредите, — прошептал муж.

— Если бы. С моим появлением здесь что-то уже меняется и это дает надежду, что хоть что-то, но я могу. К примеру, спасти вас, Фредерик. И доверилась я вам потому, что не могу молчать – во Франции будет опасно, откажитесь от должности.

Мужчина смотрел на меня с веселым… веселым! интересом. Развел руками:

— Не могу! Таис, вы женщина… вы слишком женщина, несмотря на свой ум и знания! И я верю вам, представьте себе! Несмотря на всю… абсурдность и дикость вашего рассказа, я верю, потому что… хочу верить. Но подумайте сами — а если бы я не снял форму и вдруг война? Это моя профессия, мой долг и избегать его преступно.

— Вы нужны здесь и не только мне! – рявкнула я, — с моими знаниями… в Бадене будет плохо, очень плохо, там вспыхнет настоящая революция — кровавая, герцога низложат. Австро-венгерская война… вы прославитесь, мы с вами продумаем ходы, аргументы…

— И все же лучше молчите обо всем этом, Таис. Мои возможности не так далеко ушли от ваших. И не с моей историей претендовать на то, чтобы стать авторитетом для Вильгельма. Он терпит меня, пока я послушен и предсказуем, все прочее вызовет только его гнев. И я уже не так сильно боюсь его… не подумайте, просто результата не будет. И вы также очень дороги мне, поэтому лучше молчите, Таис! Просто молчите и больше ни с кем не обсуждайте подобные вещи.

— Германии объединятся, Фредерик, и сделает это Бисмарк.

Он запрокинул лицо к потолку и рассмеялся.

— Отто… и в этом я верю вам, Таис – кто, если не он? Вы что — и это намерены предотвратить?

— Железом и кровью пройдет это объединение. И, кроме того, приведет в будущем к миллионным жертвам… Тридцать, нет – шестьдесят миллионов и даже больше погибших во второй мировой войне. Я не говорю уже о первой – кто их считал? А все потому, что Германия почувствует себя слишком сильной, способной выступить даже против России. Но все эти жертвы, и с ее стороны тоже, будут напрасны – Великого рейха, который строил Отто, не будет, потому что он сам создаст предпосылки к его краху… Так стоит ли мне молчать, Фредерик?! – сжимала я кулаки до побеления пальцев.

— И в чем же эти предпосылки, Таис? – спокойно поинтересовался он.

— Он рассорился с Россией, счел возможным диктовать ей. И это стало началом конца, все посыпалось… привело в итоге к первой, а потом и второй мировой войнам. Огнестрельное оружие к тому времени значительно усовершенствовали… сразу скажу – в этом я не сильна, помочь ничем не смогу. Миллионные жертвы, Фредерик! Войны, болезни! И я. Которую никто не станет слушать… не слышит, поэтому приходится заходить как-бы невзначай, издалека… строить из себя местного гения. Песни, кстати, также не мои – они из того времени, как и странные, пока еще не принятые в это время выражения и слова. Переспрашивайте о них, если что-то не поняли… Пожалуй, это и все. У меня все. Дальше решать вам.

Мы долго сидели молча. Уже стемнело и убывающее полнолуние больше не разгоняло сгущающуюся тьму – на Штутгарт наползали тучи. Настоящие осенние, судя по всему. Да и время уже.

— Не знаю, что сказать… — отозвался наконец мужчина, — Базаров, говорите? С ним я поговорил бы.

— Русская церковь в его лице верит мне. Но и ему нужны доказательства, хоть какие-то – трудно такое принять просто на веру, я понимаю.

— И вы уступили русской церкви все лавры от победы над холерой?

— А на кой они мне, скажите… что вы об этом знаете? – вскинулась я, — уже победа, действительно?

— Еще не полная, но болезнь больше не распространяется за границы карантина.

— А Крым, Москва? Мои сведения устарели.

— Чисты, насколько я помню.

— Хорошо... А лавры мне не нужны, обо мне не должны знать, тут я с Базаровым согласна – растащат на цитаты… станут требовать того, чего я дать не могу. Уничтожат, просто убьют в конце концов! Мое знание будущего обязательно кому-нибудь помешает. Гёррес еще и его фанатики… это опасно. Я буду молчать, согласна. Но в пределах, Фредерик. О холере и голоде я не смолчала.

— Пойду уже, — встал он с кресла, — необходимо подумать.

— Есть повод к размышлениям? – покивала я.

— Вы грамотно совместили две причины этого разговора, надо это признать, — раздался в темноте его тихий печальный смех, — полагали – ваш отказ померкнет на фоне того, что я узнал позже?

— Но вы же поверили?

— Сердцем. И вам. Разум протестует, Таис, — шагнул он к двери.

— Вы останетесь, откажетесь от Франции?

— Нет, не смогу. Но обещаю сделать все для вашей безопасности.

— И как скоро… вы уезжаете?

— Пока вы не понесете второго ребенка – так я объяснил свое желание задержаться в Штутгарте королю.

— Ничего себе… — тихо смеялась теперь я, — ну, тогда еще месяц-два?

Движение в темноте я уловила по наитию – отрицательный кивок головой.

— История о сохранении души ничего не затмила, Таис. Возможно я излишне мелок и слишком сосредоточен на себе и своих переживаниях, но сегодня был тяжелый для меня день. Пережить… скажем так – свое поражение, будет легче вдали от вас. Но своим покровительством я вас не оставлю. Защиту дам.

— И надолго вы туда?

— Судя по всему… до февраля? Или может дольше, не знаю.

— До завтра тогда… а как вы доберетесь до дома? Ганс ушел.

— Оседлаю лошадь, стреножу ее там. Займусь этим с удовольствием, проедусь… Покойной ночи, Таис, крепко запритесь. Сегодня последняя ночь без охраны.

Проводив его к выходу, я поняла, что правильно диагностировала у себя психическую нестабильность. Сейчас я жутко жалела обо всем, что наговорила. Постель уже случилась, как-то я это пережила. Костя в прошлом. Вернее, отношения с ним. И всего-то нужно приложить усилие… а с годами может прийти и любовь – кто знает? Фредерика было жаль до слез, до помутнения рассудка! Я едва сдержалась, чтобы не отработать назад, глядя, как он уходит в темноту, к конюшне. Вцепилась рукой в дверную лутку...

Но… между деревьями забрезжил свет возле конюшни. Заскрипели ее ворота. И я тихо отступила в дом, прикрыв дверь и опустив дверной засов.

Даша убьет меня – поняла обреченно. Теперь точно убьет.

* * *

Время давно перевалило за полночь.

В большом каменном доме у каминного огня сидел в глубоком кресле одинокий мужчина. Теплый халат, распахнувшийся на коленях, давал увидеть подштанники, босые ноги прятались в домашних туфлях – он готов был отойти ко сну, но… Наливал из клавлена в резной бокал напиток цвета бледного золота и медленно пил его, смакуя и размышляя. Пустела уже вторая емкость из-под знаменитого французского вина, и возможно именно благодаря этому мысли неслись легко, ложились гладко.

Франции в его жизни быть.

Особенно теперь, когда он знал об опасности – довольно уже боялся в этой жизни! Недовольства отца, жестокости старших кадетов, женщин, нелепых слухов и порицания родственников уже за дело… Хватит.

И оставаться рядом с Таис было невыносимо.

Он допустил то, от чего предостерегал его Отто – влюбился. И совершенно напрасно. Кстати, этот вечер заставил его усомниться в непогрешимости суждений Бисмарка – не все средства и методы завоевания и подчинения женщин хороши и оправданы.

Не каждой из них. С Таис не прошло.

Хотя, прояви он терпение, все могло быть иначе, раз он ей так небезразличен. Когда-нибудь она полностью разочаровалась бы в том, что мог предложить ей Романов и тогда настал бы его черед. Но это время… а еще ее разочарование, беда, позор… И даже такой он принял бы ее, плюнув на мнение общества – не так он для него ценен. Или можно было уехать. В САСШ, к примеру… или даже не так кардинально – в ту же Пруссию, где мнение Вильгельма ценится постольку-поскольку.

Бисмарк учил не тому. Слишком самонадеян, слишком уверен в себе в отличие от него самого, что, собственно, и привлекло к нему в самом начале.

Но сейчас не о нем…

Потянувшись к листу бумаги, исписанному небрежным женским почерком, он еще раз вчитался в его строки. Посидел, глядя на затухающий огонь и, приняв окончательное решение, бросил письмо на угли. Смотрел, как оно чернеет, скукоживается и окончательно сгорает, рассыпаясь легким пеплом.

Не сегодня… уже завтра, на трезвую голову он сам собирался писать Романову. Без подробностей о консумации, только взывая к совести и с требованием проявить милосердие к этой женщине.

Любовь любовью… свою вон приходится давить. И он справится. Сможет и Романов, раз Таис взялась за ум и пришла к твердому решению расстаться. Несмотря на глубокое чувство, пронизывающею каждое слово в письме, эта решимость прослеживалось в нем четко.

Эта женщина не пара ему – пора признать это. Она сильнее, а еще, как оказалось, старше на целых семь лет… верилось в это с трудом, как и в то, что когда-то она была некрасива. Хотя… это многое объясняло, в том числе ее скромность и неумение принимать комплименты.

Бутылка еще раз поднялась над бокалом, а потом тот взлетел, салютуя:

— За честность! Будь она неладна...