Глава 37

Еще через день Великий князь ожидал приглашенных им людей в приемной Зимнего дворца перед отцовским кабинетом. Среди прочих приглашенных числился и император.

Настроение Константина сложно было определить одним словом. Крайняя сосредоточенность, решительность, непреклонность, готовность к любому исходу? И даже будто некая обреченность присутствовала, потому что прямых доказательств у него не было, зато уверенности в своей правоте — более чем.

Время встречи было им рассчитано. Последним подошел отец, задержавшись на пороге и напряженно обозрев собравшихся здесь Александра фон Штиглица, его двоюродного брата Николая, графа Орлова и Юлию Михайловну Грейг – красивую представительную даму в возрасте сорока шести лет в траурных одеждах. Все присутствующие молча приветствовали Николая Павловича. Мужчины четким кивком, женщина книксеном.

Пристально взглянув на сына и не найдя в его лице никаких объяснений происходящему, император открыл кабинет своим ключом и пригласил всех войти.

Константину было трудно. Молчать до поры, держать лицо перед всеми остальными и отцом также, не потерять настрой. Может поэтому и такое состояние… будто некой отрешенности – нельзя было сейчас эмоций. Потому и мысли частично были о постороннем.

Гардероб отца был весь заполнен генеральскими мундирами всех родов войск его собственной армии, а также и иностранными. Костя не понимал такой почти болезненной страсти к форме и ее аксессуарам — бывали дни, когда отец переодевался и по шести раз. Более всего шел ему лейб-казачий мундир, и сейчас он был в нем.

Николай Павлович прошел за свой стол и сел. По въевшейся уже привычке проверил порядок на нем и поднял усталый взгляд на сына, ничего хорошего похоже уже не ожидая.

Все остальные также расселись кто куда. Юлии Михайловне досталось кресло. На фоне алой кресельной обивки черный шелк ее платья смотрелся почти трагично.

— Прошу еще минуту…

В кабинет внесли маленький круглый столик из приемной и установили его в центре кабинета. Константин отпустил прислугу, и когда дверь за лакеем тихо притворилась, на столе осталась стоять кофейная чашечка, исходящая аппетитным запахом кофе.

— А теперь прошу внимания, господа, — сухо объявил Константин. Подойдя к столику, высыпал содержимое небольшой мензурки в чашку, сразу же объяснив свое действие: — Здесь мышьяк.

Орлов сразу потянулся к вороту мундира, резко оттягивая его. Громко и хрипло вздохнул. Все остальные недоуменно молчали.

Но Константин смотрел лишь на одного человека. Под его взглядом Грейг еще ровнее выпрямилась в кресле, расправляя плечи. Но ее взгляд… да, пожалуй, он сказал ему все, что требовалось, чего недоставало.

— Продолжай, — напряженно велел император.

— Я объясню... Второго дня я хоронил своего адъютанта. Он по ошибке выпил мышьяк, предназначенный мне.

Теперь уже пальцы отца искали застежки ворота. Перчатки мешали, и он прекратил это дело, прикрыв на миг веки.

— Он умирал на моих руках сутки. В точности, как ваш любимый адъютант, отец — Казарский… в Николаеве. Императора Александра Павловича травили чем-то иным… не так ли, Юлия Михайловна? Он не стал черен после смерти подобно углю.

Женщина надменно молчала. Или же потрясенно, а может – испуганно. Константин продолжил:

— Вначале я думал на вас, Александр Людвигович… или на вас, Николай Борисович, — взглянул он на обоих Штиглицев.

— На меня… и по какой же причине? – ровно уточнил Александр, что видимо стоило ему определенных усилий.

Константин благодарно кивнул — тот самый тон… правильный.

— Министр Меншиков рассказал о прожекте императорского указа об отягчении наказания за казнокрадство другу вашего кузена — Вольдемару Джескову. Я грозился Меншикову этим… будущим указом. Но он был уверен, что император никогда подобного не подпишет, а я отвечал, что костьми лягу… Возможно, я был слишком самонадеян, но это прозвучало. Вот он, — положил он многострадальный лист на стол перед отцом.

Тот накрыл его ладонью, не глядя: — Дальше!

— А дальше… я вспомнил, что оставлял еще черновики в мусорной корзине. Кроме того… это покушение было настолько неразумным и импульсивным! Странным, если не сказать — глупым, что просто не могло быть совершено вами, Александр Людвигович.

— Благодарю вас, — склонил голову молодой мужчина, внешность которого можно было назвать благообразной. Этот человек был, наверное, красив в детстве, юности, красив был сейчас и в глубокой старости на него так же приятно будет смотреть.

— Расследуя преступления семьи Грейг и их приспешников, в Николаеве был отравлен мышьяком флигель-адъютант Казарский. Отравители найдены не были. Перед этим… назначенных в инспекцию Черноморского флота и наделенных неограниченными полномочиями морского министра Сарычева и главного интенданта вице-адмирала Головнина неожиданно (сразу обоих, но в разных местах Петербурга) настигла чума… непостижимым образом добравшаяся к ним из глухих закоулков губернии. Не дожидаясь серьезного освидетельствования, почивших стремительно похоронили. Да ведь и то — с чумой не шутят! – будто выплевывал из себя фразы Великий князь, — и подобное порой случается, не так ли? Но проверка вновь не добралась до Грейга...

— Легко опорочить имя почившего – оправдать себя он уже неспособен, — прошипела Грейг.

— Легко править южными губерниями из постели закоренелого вояки, не знавшего до этого личной жизни!

— Кон-стан-тин! — отчеканил отец.

— Все, что происходит здесь, здесь и останется, Ваше императорское величество, — отстраненно заметил Орлов, пройдясь взглядом по лицам обоих Штиглицев. Александр задумчиво кивнул, изучая выражение лица Грейг.

— У мадам Грейг свои люди в каждом значимом месте столицы, не говоря уж… в Зимнем, кстати, также – кто-то же добавил яд в мой кофе?

— Вы не можете знать этого наверняка. Или существуют весомые доказательства, свидетели? – осторожно поинтересовался зять Юлии Михайловны.

— Вы совершенно правы, Никки – это бессовестный навет, поклеп! – оживилась женщина.

— Осторожнее с подобными высказываниями, — отозвался император, — объяснись, сын.

— Вотэто никак не могло послужить серьезным поводом к отравлению, — указал Константин на нечаянно скомканную рукой побледневшего отца бумагу: — Разве что сделал это человек излишне эмоциональный – женщина, чрезвычайно обиженный – вас так и не принял Свет, Юлия Михайловна? Отчаявшийся – вместе с мужем вы потеряли всякую видимость влияния, кроме подковерного. А также человек, до крайности обнаглевший от прошлой безнаказанности. Указ этот – против воровства, а это ваше основное ремесло, не так ли? Своих детей воспитали соответственно? Клянусь – ни один не будет принят на государеву службу, а уже состоящие на ней будут уволены.

— Вы не имеете права! — встала Грейг.

— Доказательства обязательно будут, ведь на это время вы самая богатая женщина империи. Чем вы объясните подобный феномен?

— А разве должна? – фыркнула Грейг, похоже чувствуя себя все более уверенно.

— Александр Людвигович, — обратился Константин к банкиру, — я хочу сделать проверку состояния финансовых дел мадам Грейг. Прошу вас предоставить сведения о ее личных капиталах в вашем банке. Поступления, расходы, последние векселя, выписанные ею – меня интересует все. Но должен сказать... независимо от результатов расследования, итог будет один — капиталы семьи Грейг будут конфискованы в пользу государства, как и недвижимое имущество семьи.

— Вы не найдете ничего компрометирующего меня! На каком тогда основании?! – повысила голос дама.

— Скажу вам по секрету… Алексей Федорович, подтвердите еще раз — все что здесь происходит, здесь и останется?

— Именно, Ваше высочество, — кивнул Орлов.

— Так вот, мадам – не найду, так сфабрикую, — быстро шагнул Константин в сторону женщины, заставив ее отшатнуться: — А пожалуй, что и искать не стану, только создав видимость. Подло? А не вы ли сдали на смерть участников Южного Общества только затем, чтобы, выслужившись, смочь и дальше безнаказанно воровать? И это работало какое-то время… долгое время. Но сейчас вы сглупили и перешли некую черту. Здесь кофе с ядом. Или вы пьете его – я поклялся отомстить за смерть друга и не только его! И тогда ваши дети не пойдут вместе с вами по этапу, как соучастники покушения на члена императорской семьи. Впрочем, что это я… Ваше величество? — развернулся он к отцу.

Тот крайне плохо выглядел сейчас, почти как после смерти Адини. Костя только сейчас это заметил. Мундир отцовский рассмотрел… которым тот хотел хоть как-то себя приукрасить, а вот осунувшегося лица, бледности и отечности под покрасневшими глазами не увидел.

— Отец…

— Прошу выйти всех, кроме мадам Грейг, — прозвучало неожиданно.

— И вы оставите меня здесь одну, господа? – дрогнул женский голос, — это произвол! Вы только послушайте – сейчас меня будут убивать! Только потому, что в чем-то подозревают?! – сорвалась она на визг.

— Повторюсь.

Первым встал, как ни странно, Николай Штиглиц. Затем уже Александр и Орлов. Шагнул к двери Константин.

— Никки, неужели же?.. – попыталась Грейг поймать зятя за рукав.

— Вас оставляют для разговора и не более, Юлия Михайловна, я уверен. Ну же, ну же… — отодрал тот от себя цепкие пальцы.

За дверью, крепко притворив ее, все молчали, не глядя друг на друга и невольно прислушиваясь. Минуты шли… услышать что-либо не удалось. Вскоре дверь распахнулась, и император пригласил всех обратно. Рассевшись по местам, каждый пытался понять… посматривая то на императора, то на Грейг, которая сидела с застывшим лицом, расправив плечи и глядя куда-то перед собой.

Но вот женщина встала, качнулась… Выпрямилась с видимым трудом и сделала шаг, второй… подойдя к столику, накрыла чашечку с ядом ладонью и прикрыла веки.

— Ваше величество? — прошептал Николай Штиглиц, громко сглотнув.

— Никто никого не судит. Ты был неправ, Кости . Здесь муки совести, прошу не мешать им! – император не отрывал взгляда от руки Грейг на кофейной чашечке.

— Остывает, — напомнил Константин, не узнавая свой голос, да и себя тоже — ничего не шевельнулось внутри, совершенно. Мук совести не наблюдалось. Может, это она умерла в нем тогда вместе с Ахтырцевым?

Глухо простонав, Юлия Михайловна одной рукой резко подняла чашечку, машинально придерживая второй золотистые ленты кружевной наколки. Частью выплеснув на себя содержимое, одним глотком опустошила чашечку, уронив ее потом на стол и замерла, прислушиваясь к чему-то в себе. В широко распахнутых глазах плескался ужас.

— Вы еще успеете покаяться и причаститься, — заметил Константин, — хотя…

— Там что, действительно – был яд? – кашлянув, хрипло поинтересовался Александр Штиглиц.

Ответом на его вопрос стала отстраненная тирада императора:

— Действительно — мой брат умер весьма и весьма странно, но его уже не было, а только тронь я тогда это воронье гнездо и Империю растащили бы. Заговор против трона, нелепые требования, восстание на Сенатской… Большинство банкирских домов Европы были подключены к денежным потокам, которые обеспечивала им госпожа Грейг с подельниками. Крупные европейские банкиры были решительно настроены к финансовым вложениям на юге России. Вплоть до отделения его от Империи. Тогда мы не были к такому готовы и пришлось закрыть глаза на некоторые вещи. Сейчас уже невозможно это делать. Юлия Грейг… вы хорошая мать. Надеюсь,там нам с вами хотя бы это зачтется. А теперь освободите мой кабинет и дом.

— Все случившееся остается здесь, — напомнил Орлов.

— Я также… прошу вас молчать обо всем, господа, — расцепила зубы женщина.

Константин шагнул к отцу и сдавленно прошептал: — Нельзя дать ей выпить что-то еще… цианид, — после общения с Орловым в ядах он ориентироваться уже гораздо лучше: — И я хочу видеть это, я должен быть рядом с ней.

— Нет, останься! – притянул его к себе отец, крепко сжав предплечья, — Ты помнишь? «Если ты ненавидишь, значит тебя победили». Алексей Федорович! — обратился он к Орлову, — приставьте кого-нибудь к Юлии Михайловне. Пусть не дадут ей навредить себе.

Когда дверь закрылась и они остались вдвоем, Костя открыл было рот, но отец опередил его, неожиданно заговорив совсем о другом:

— Ольга привезла нам спасение, Костя, я не просто так звал тебя в Петергоф.

— В это время я… — с трудом выдавил из себя Константин.

— Теперь знаю. Сейчас не будем об этом и винить себя не смей!

— Наоборот, я… — пытался Константин вставить хоть слово.

— Ни сейчас, ни потом не смей! И я понимаю все твои резоны… и почему здесь были оба Штиглица – также понимаю. Александр чрезвычайно влиятелен, Николай труслив. Брат придержит его и всех Грейгов…

Константин отрицательно качнул головой, но промолчал. Не только поэтому – оба брата невольно стали соучастниками казни, проявив нерешительность и бездействуя. Вероятно, не понимают еще этого сами, но их невольное участие выглядит гораздо… гораздо хуже, чем его — у них-то счетов к Грейг и причин ненавидеть ее не было. Ничего не предприняв на самом деле, они проявили осторожность… возможно, разумную осторожность.

И с этим им теперь жить.

Как и с пониманием неотвратимости возмездия за преступления. Против Семьи ли, против государства ли.

— Я обязательно посмотрю твой прожект, — продолжал отец, — но сейчас, Кости, давай вот о чем – оказалось, что холера происходит от грязной воды. Врачи Тюбингена доказали, что заражение происходит через питьевую воду. Холерная зараза попадает в выгребные ямы домов, а оттуда распространяется по стокам, которые текут в реки и колодцы.

— А лечение… оно также найдено? – нечаянно менялось настроение Константина с непримиримого на слегка растерянное.

— И о нем что-то есть. Церковь начала проповедовать с этого дня – воду следует кипятить, чистоту рук и еды соблюдать неукоснительно. В этом спасение. Курьерская служба задействована вся… и как же я жалею, что во главу всего не поставил когда-то телеграф! Его слишком мало у нас… Я имел разговор с митрополитом Антонием. Святейший Синод также готов поддержать начинание немецких врачей. Этим займется еще и Министерство духовных дел и народного просвещения – князь Голицин. Кости, завтра встанем все на благодарственный молебен, вдумчиво выслушаешь наставление, — дрогнул голос отца, — неужели хоть в этом Господь услышал меня? А сейчас тебе нужно к матери, к Ольге – они ждут нас… им не нужно знать о твоем друге, пожалеем их, Кости. Когда-то Казарцев был моим любимым адъютантом – ты прав… мама твоя тяжело пережила его гибель. Уходим сейчас вместе, я ни на миг тебя не оставлю… — говорил и говорил отец.

Константин не понимал тогда – зачем это, почему? Был озадачен, наблюдая непривычную говорливость отца и даже беспокоился по этому поводу. И все-таки отвлекался на эти разговоры, отвечал что-то сам – был вынужден.

Встреча с сестрой и разговор с ней также отвлекли его.

Только упав в постель, ночью уснул, как убитый – напряжение этого дня измотало его, истощило и выпило, кажется, все душевные силы.

Ранним утром церковь Петра и Павла в Большом Петергофском дворце была переполнена. И вся семья — Мария, Александр и их ближние в том числе, отстояли благодарственный молебен и выслушали наставления по поводу холеры. Договорились об исповеди и причащении в воскресный день.

Вечером отец опять не отпустил его ночевать в Адмиральский домик, организовав семейный ужин. Ольга и Константин жили сейчас в Коттедже, как когда-то в детстве.

Шестнадцатилетний Николай и пятнадцатилетний Михаил, уже почти догнавшие брата в росте, требовали его внимания. Им досталось слишком мало его в прошлый его приезд с Ахтырцевым, который по легенде убыл в Крым. И теперь они одолевали Константина бесконечными расспросами о флоте и его новой должности.

И он рассказывал им всем… своей семье: об архитектурных красотах Севастополя (благодаря Лазареву), об уютной южной бухте и кораблях в ней, перечисляя их все поименно. О целебных черных песках и здоровье Максимилиана. О своих планах по постройке паровиков. А также соображениях корабельного проектанта Глазырина, рекомендовавшего ко всему прочему, к претворению в жизнь давнюю идею контр-адмирала Чистякова — строительство малых канонирских лодок. Так называемого «москитного флота» для оборонительных действий на мелководье Финского залива и прибрежной части Балтики. Эти лодки обошлись бы совсем недорого и их также можно строить паровыми. Говорили о Лазареве. О том, что назначение его Морским министром было бы лучшей идеей из всех возможных. И если он только возьмется…

А потом Орлов известил Константина о кончине Юлии Грейг.

И только тогда Костя понял суету последних суток, нескончаемый круговорот лиц вокруг себя, живого общения и новых впечатлений в связи со всем этим. Понял как-то враз и очень внятно – отец прекрасно знал, что он сейчас должен чувствовать, потому что уже пережил подобное.

Это он в свое время принимал доклады бесконечных гонцов – о том, что веревки висельников оборвались, что Пестель никак не дойдет… потом – о способе захоронения. И это он принимал тогда решения – не миловать и засы пать потом тела негашенной известью, сравняв могилу с землей.

Все, что отец чувствовал тогда, утолив свою ненависть, Костя постигал сейчас.

— Ты никогда не смог бы заставить ее сделать это, Кости. Пойми и прими это. Только я мог внушить ей всю серьезностьнаших с тобой намерений. Только у меня есть право, данное Господом – творить во вверенной им мне стране любой суд. За справедливость или несправедливость его я буду нести ответ перед Ним и никем более. Но в вине ее будь уверен... она есть. И моя есть – позволил процветать безнаказанности и я подпишу… непременно подпишу твой указ. Не казни себя – ты только подтолкнул меня сделать, как должно.

Костя все понимал, кивал, отвечал. А чувство было – на этом жизнь и закончилась. Жизнь в прошлом его понимании – светлая, счастливая, с надеждами и привязанностями. С мечтами и личными планами на нее.

Ольга нашла его на качелях. Теперь он часто уходил туда и качался бездумно, обещая себе вот-вот еще… и вернуться — со Шкурятиным еще не видался и назначение Лазарева надо бы подтолкнуть.

К жизни вернуться.

Сам себя не понимал – кару, выбранную для Юлии Грейг и сейчас он считал справедливой, но вот она свершилась и что-то безвозвратно изменилось в нем самом. Нечаянно он познал вдруг самодержавную власть в полной мере – всю ее силу и тяжесть тоже. Полное ее верховенство и право принятия последних, окончательных решений.

— Кости… прости, если помешаю, — раздалось рядом.

— Ты неспособна помешать мне, Оленька, садись рядом, — подвинулся Костя.

— Не откажусь, разговор у меня к тебе деликатный. Мы долго думали с Анной Алексеевной…

— Здесь замешана еще и Окулова? – усмехнулся Костя.

— Нет… да. Вернее — здесь замешана Таис. Я… здесь у меня твои письма к ней. Не знаю – кто из вас так решил, но решение это безусловно верное, потому что общего меж вами быть не может, — зачастила Ольга.

— Где они? – остановил качели Константин и развернулся всем телом к сестре.

— Вот… держи, — протянула она пачку писем, — Анна Алексеевна хотела сжечь их, но не решилась. Таис…

— Как она сейчас? Говори, говори, Оленька – я должен знать, — будто в горячке шептал Костя, — что она… где сейчас?

— А… родила благополучно – сына. Где? Вероятнее всего… да нет – уверена… она сейчас в Бад-Урахе с сыном. Это было ее решением – отказаться от твоих писем, не вини Анну Алексеевну.

— Мелочи, Оленька! Это уже мелочи, — встал с качелей Костя, чувствуя где-то глубоко в себе сжатую до предела пружину, освободить которую возможно было единственным способом.

Еще через день он «убыл к месту прохождения службы».

— Не смею более отлынивать, отец! – бодро рапортовал он, выказывая настоящее нетерпение.

— Да ты никак «копытом бьешь» по службе! Рад, похвально, похвально… — довольно отметил тот – сын ожил наконец. В нем снова пробудился интерес к жизни. Да он горел ею!

— Ступай тогда. Удерживать не имею права.

Костя спешил, так спешил! Проклятая пружина давила изнутри, не давая покоя. Он почти перестал спать, чувствуя непреодолимое стремление и предвкушение единственного счастья, еще доступного для него.

Он не имел на него права, потому что был опасен сейчас. Семья Грейг еще неизвестно как себя поведет… станут ли молчать братья Штиглиц – неизвестно. Да и указ этот… сколько еще недовольных он породит?

Все это понимая, тем не менее он собирался, спешил. И даже того самого Баташева, как лицо сопровождающее, принял хоть и с удивлением, но без особого протеста.

Выехав по Московскому тракту, в Луге остановились, чтобы пересесть на первый же купеческий корабль, направляющийся в любой из балтийских портов. А там уже по проторенному совместно с Шкурятиным пути. Но не тут-то было – «балтийских» купцов в Луге не наблюдалось.

Сидеть на месте и терпеливо ожидать было смерти подобно.

Опять свернули на тракт и помчались к Москве. А дальше будто ворожил кто – слетело колесо в экипаже… уже возле Москвы внезапно слег с жестокой кишечной простудой Баташев. Выглядел при этом крайне болезненно и жалко донельзя – кудри провисли, пропитавшись потом, бледность вытеснила со щек задорный румянец… Внешний лоск исчез, странным образом примиряя Константина с личностью этого человека. Сейчас он чувствовал только ответственность за него и беспокойство.

Посчитав недомогание офицера проявлением холеры, лекарь требовал изолировать больного и здесь Константину пришлось уступить. Пару недель они провели в отдельном домике в Клину, благо тот и процветал всегда за счет постоев.

Холера не подтвердилась.

Как только Баташев встал на ноги, отказавшись возвращаться в столицу, выехали дальше. Возле Варшавы в составе дорожного поезда из пяти экипажей подверглись ночному нападению разбойничьей шайки. Тогда Константин впервые испытал в деле револьвер Кольта. Отбиться отбились, но и объясняться с местными властями пришлось, что опять потребовало времени.

Дорога уже казалась нескончаемой в принципе.

Константин то зло юморил по этому поводу, то мрачно умолкал на несколько дней, раздражаясь на все подряд. Но путь в Вюртемберг продолжался — то, что вело его, было на порядок сильнее всех существующих в мире препятствий.

В Бад-Урах прибыли ближе к обеду. Сразу сняли там дом. Вымывшись с дороги и переодевшись в свежее штатское платье, Костя оставил там Баташева одного.

— Обустраивайтесь здесь, а я отлучусь по делам. Прошу не искать без особой надобности.

— Понял вас, Константин Николаевич, — будто даже обрадовался будущему отдыху офицер.

Найти дом, который снимала Таис, оказалось несложно.

Внизу горного склона, густо поросшего темным ельником, нашлось три дома, похожих по описанию. Но Костя определился быстро, услышав голос. Ее голос…

Решительно направляясь на его звук, он не чувствовал себя трепетно влюбленным, как раньше. Измученное долгим ожиданием тело сотрясала нетерпеливая дрожь. Дыхание сбилось, воздух вырывался из груди тяжело и громко, почти со стоном — его недоставало. Сердце гулко содрогалось в грудине. Внизу живота быстро нарастало болезненное напряжение.

Константин понимал, что происходит, но прекратить это в себе был уже неспособен. Старательно запираемое до этих пор желание вдруг перестало поддаваться контролю разума. Казалось, все, что он сдерживал в себе все эти месяцы, что пережил… все это внезапно собралось вместе и жарко вспыхнуло в нем, перегорая и скручивая тело сладкой болью, мучительной потребностью. Бороться с этим оказалось просто невозможно…

На зеленой лужайке возле небольшого дома Таис склонилась над колыбелью — укачивая ребенка, по всей видимости. Кто-то еще там был… неважно, сейчас Костя видел только ее, слышал только ее.

— Отчего так в России берёзы шумят…отчего белоствольные всё понимают? У дорог, прислонившись по ветру, стоят… — нежно выпевал родной голос, постепенно стихая. Ребенок уснул?

— Таис… – выдохнул тихо, чтобы не испугать.

Быстро обернувшись, та тихо ахнула, зажимая рот рукой. Мучительно свела брови, потрясенно вглядываясь в лицо мужчины.

— Костя… что с тобой случилось?! Ты что — болел… болен?

— Тобой… я болен, — потянул он ее за собой в дом.

— Даша, останься тут! – только и успела Таис, когда, очутившись в прохладе первой же комнаты, он закрыл ее рот жадным поцелуем.

И исчезло все вокруг. В нем, впрочем, тоже – только это страшное по своей силе желание, эта немыслимая потребность в ней.

Он не контролировал себя — действия, движения, но неведомым образом женские юбки вдруг оказались подняты. И преграда в виде его одежды так же быстро устранилась будто сама собой.

А дальше будто солнечная вспышка затмила его сознание. Только повторял, удерживая на весу и тесно прижимая тело женщины к стене:

— Прости, прости, прости меня… прости, прости, прости…

Взорвавшись внутри нее немыслимым фейерверком, поник всем телом, все еще удерживая себя и ее от падения.

— Прости…

— За что? – услышал вдруг, — Костя, за что мне тебя простить?

— Низменное это во мне… не смог совладать, не знаю откуда такое, почему? Прости меня, Бога ради! – смог он наконец взглянуть ей в лицо.

Руки Таис отпустили его шею, мягкие ладони прошлись по мокрым щекам.

— Глупый, Боже… глупый! Отпусти ты уже мою ногу… вот так. За что простить? Глупый, довел себя… пойдем, — тянула она его за собой.

— Куда ты меня? – зачем-то слабо сопротивлялся Костя.

— В кровать — куда? Ложись, я сейчас вернусь, — почти с силой опрокинула она его на широкое ложе.

— Не уходи, — подхватился он, — не уходи! Прости меня, это будто не я был, я виноват, так виноват. Прости, Таис! Может, я сделал больно?

— Ты сделал… прекрасно. Глупый. Лежи… я никуда не денусь – обещаю.

— Ты веришь? Я даже не помню толком, — все пытался он оправдаться.

— Вспомним вместе, сейчас… я подойду через минуту.

Стройный темный силуэт на миг перекрыл собою солнечный свет, падающий в дверной проем. Костя еще услышал ее голос, звучащий спокойно и твердо:

— Это мой муж, настоящий мой муж, и Фредерик знает о нем. Займись ребенком, Даша, мне нужно это время. Ты поняла меня?

Когда Таис вернулась в комнату, Константин безмятежно спал на боку, подложив под щеку ладонь и уже не слышал ее слов, произносимых дрожащим от слез голосом:

— Господи… Что же ты сделал с собой, дурень ты такой? Господи…

Не чувствовал рук, которые осторожно и мягко – страшась разбудить его, гладили и перебирали его волосы.

— Глупый… глупый мой…

КОНЕЦ