4.5

Нас торжественной процессией повели в императорский сад. Это было море зелени, искусственных ручьев, арок, увитых глициниями, и идеально подстриженных деревьев. В центре одного из павильонов уже ждали: клетка с парой нахохлившихся сорок и небольшой, но кристально чистый пруд, где лениво плавали золотые и алые карпы.

Вокруг собралась вся верхушка двора. Тай Фэн смотрел на карпов с таким голодным видом, что я незаметно ткнула его локтем в бок.

— Начнем с пернатого вестника, — объявил главный евнух Лян Дэ.

Меня и Суань Лина (который подошел с выражением лица, как будто его ведут на казнь) поставили рядом у клетки. По ритуалу, слуга должен был открыть дверцу, чтобы птицы могли свободно слетаться к нам или нет.

— Что вы придумали? — злобно прошептал он мне.

— Вы же ничего не придумали, — съязвила я и вздохнула, чтобы набрать побольше воздуха в легкие. — Дух Духи неба и ветра, — начала я нараспев, попутно придумывая слова для ритуала, — дайте нам знак, явите, угоден ли наш союз.

Слуга потянул за защелку. В этот самый момент Тай Фэн, стоявший чуть позади всех, сделал вид, что поскальзывается на мокром после полива камне. Он неловко дрыгнул ногой и громко чихнул.

— Апчхиии.

Это был не просто чих. Это был раскатистый, слюнявый, на всю округу кошачий чих. Сороки, которые уже начали нерешительно перебирать лапками, вздрогнули, как от выстрела, и с дикими, пронзительными криками "чжя-чжя-чжя" ринулись не к нам, а друг на друга. Они сцепились когтями и клювами прямо в клетке, вырывая перья, сметая поилку.

В толпе ахнули. Суань Лин бросил на Тай Фэна взгляд, полный такого немого вопроса, что тот только развел руками, дескать, "виноват, простите, аллергия".

— Птицы… птицы дерутся, — прошептала одна из фрейлин. — Знак раздора. Все, как принцесса говорила.

Я прикрыла лицо рукавом, изображая ужас. "О, духи предков! Что это значит!"

— Тишина! — прогремел голос императора. Он смотрел на дерущихся сорок с темным интересом. — Переходим к водному вестнику.

У пруда стало еще тише. Ритуал предписывал нам бросить в воду по золоченой монете. Если карпы примут дар — добрый знак. Если вода помутнеет и рыба уйдет — дурной.

Монеты нам подали. Суань Лин швырнул свою в воду с таким видом, будто хотел прибить ею самого большого карпа ко дну. Монета плюхнулась, карпы лениво разошлись. Моя очередь. Я сделала шаг к краю, произнесла положенные слова и бросила монету. Она описала дугу и…

И в этот момент Жун Мао, который стоял ближе всех к зарослям декоративного бамбука у пруда, "случайно" оступился. Он сделал пару комичных взмахов руками, пытаясь удержать равновесие, и схватился за тонкий ствол бамбука. Тот согнулся, как лук, и резко распрямился, когда Рыжик отпустил его. С веток и листьев прямо над водой стряхнуло приличное количество пыльцы, старой пыли и бог знает чего еще.

Моя монета как раз ударилась о воду, и в это же самое время с бамбука прямо на то место сыпанула серая туча мелкого сора. Вода, бывшая кристально чистой, мгновенно замутилась. Карпы, встревоженные внезапным дождиком с неба и помутнением их владений, дружно шлепнули хвостами и ушли на глубину. На поверхности осталась только взвесь грязи да одинокий пузырь.

— Вода… вода помутнела. Карпы отвернулись. — закричал кто-то.

— Это знак смуты. Потери благосостояния. — подхватил другой.

Я стояла, глядя на мутную воду, и чувствовала, как по спине бегут мурашки уже не от игры, а от суеверного страха. Черт возьми, а ведь и правда выглядит так, будто сама вселенная плюет на эту свадьбу.

Ну, не судьба. Вон, духи не дадут соврать.

Император поднялся с своего места у павильона и медленно подошел к пруду. Он смотрел на грязную воду, потом на Жун Мао, который виновато отряхивал халат, потом на меня.

— Любопытные совпадения, — произнес он настолько тихо, что услышали только самые близкие. Его взгляд встретился с моим. И в этих старых, усталых глазах я увидела не гнев, а… понимание? Нет, скорее, оценку. Как будто он смотрел на сложную партию в вэйци и видел сразу несколько ходов вперед.

Может, зря я все это затеяла? В сериале император казался очень аморфным.

Тут все и завертелось. Придворные бубнили, Мэй Линь пыталась изобразить на лице огорчение, но глаза ее ликовали. Канцлер что-то тихо говорил своему соседу. Суань Лин стоял, отвернувшись, и смотрел на дальние горы. Его спина была прямая и жесткая.

И тут наступил мой звездный час. Потому что отступать нельзя, иначе спалишься.

Я сделала шаг вперед, на самую середину площадки перед павильоном. А потом рухнула на колени. Не просто опустилась, а именно рухнула, так, чтобы все ахнули.

— Ваше Величество, я понимаю… я недостойна. Я приношу только раздор и смуту. Птицы дерутся из-за меня, вода мутнеет от моего прикосновения. — Я выла, и это было почти не совсем притворно. В горле стоял ком. — Но, Ваше Величество… мне некуда возвращаться. Мой отец, он никогда не простит мне такого позора. Он сочтет, что я опозорила наш дом, нашу страну. Меня ждет судьба хуже смерти.

Я подняла заплаканное лицо, дав слезам течь по щекам, смазывая тушь и румяна. Я видела свои отражение в лужене — жалкое, исковерканное страданием.

— Я не прошу о милости, я лишь умоляю, если ваша империя так великодушна, если вы, о благородный император, так мудры, не прогоняйте меня. Дайте мне остаться здесь… не как невеста, а как… как самая ничтожная пленница. Как заложница. Я буду тихой, я буду послушной, я не буду проситься в свет. Просто дайте мне клочок земли, где я могла бы дожить свой век в молчании, молясь за здравие вашей династии. Пусть все знают, что великий император так милостив, что дает приют даже такой несчастной, отвергнутой небесами душе.

Я закончила, снова опустив голову на камни. Актерство давалось тяжело. Все тело тряслось.

Раздался тяжелый вздох. Шаги. Перед моими опущенными глазами появились расшитые золотом носки императорских сапог.

— Встань, дитя, — сказал император Суань Вэй. Его голос был усталым, но твердым.

Я поднялась, пошатываясь. Лицо было мокрым, одежда в пыли. Я не смотрела ему в глаза.

— Знамения — штука сложная, — произнес он так, чтобы слышали все. — И мы не можем игнорировать волю небес, как бы ни были важны государственные соображения. Но и отправлять тебя обратно, на верную гибель, это не в традициях нашего двора. Мы не варвары.

Он обернулся к придворным

— С сегодняшнего дня принцесса Гао Лань освобождена от обязанностей невесты наследного принца. Но, как представительница дома Цинлун, она остается нашей почетной гостьей и… заложницей, обеспечивающей мир между нашими народами. Ей будет предоставлена "Садовая усадьба Отдохновения от Суеты" для проживания. Соответствующее содержание и слуги приставлены. Свобода передвижения по столице — ограниченная, но достаточная. Дабы никто не сказал, что в нашем государстве не чтят законы гостеприимства.

Я едва удержалась, чтобы не рухнуть снова — теперь уже от облегчения. Усадьба на отшибе, свобода передвижения... Это было в тысячу раз лучше, чем я могла мечтать.

— Благодарю… благодарю вас, Ваше Величество, — я снова повалилась в поклоне, на этот раз от всего сердца. — Ваша милость не знает границ. Я буду вечно молиться за ваше здравие.

— Что ж, — император бросил последний взгляд на Суань Лина, на Мэй Линь, на канцлера. — Церемония окончена. Все могут разойтись.

Он повернулся и ушел, сопровождаемый свитой. Толпа начала медленно растекаться, перешептываясь, бросая на меня косые взгляды — кто с жалостью, кто с презрением, кто с любопытством.

В основном, меня жалели. Я же в глазах придворных перестала быть принцессой, превратилась в заложницу.

Ко мне подошли коты, мне очень хотелось их обнять, пошушукаться, но тут заметила, что на нас смотрит Суань Лин. Он стоял в нескольких шагах, один, если не считать каменного Чжэн Фэя позади. Его лицо было не читаемо, но во взгляде горел холодный, яростный огонь. Не на астролога. Не на наложницу. На меня.

За что? Ведь все вышло. Вышло даже лучше, чем он бы мог придумать. Ему и участвовать не пришлось.

Он что-то хотел сказать. Его губы дрогнули. Но он лишь резко развернулся и ушел, черный халат развеваясь за ним как крыло ворона.

— Ну вот, — выдохнула я, когда он скрылся из виду. — Кажется, со свадьбой покончено. А обиженных, — я чуть не произнесла заезженную, но очень неприличную фразу, — а на обиженных воду возят.

— Не надо воду возить, — зашипел Жун Мао. — Я не буду воду возить.