Глава 21

Глава 21

Восточный вечер пах специями, мёдом и лёгкой опасностью.

В каждом шорохе скрывались заговоры, в каждом взгляде — нечто большее, чем слова.

Но той ночью во дворце происходило нечто, о чём не трубили глашатаи и не шептались в базарных лавках.

Той ночью собрались женщины.

Не наложницы, не танцовщицы, не жёны, а те, чьи слова решали судьбы государств.

* * *

Тайная комната за серебряной ширмой была скрыта от посторонних глаз.

Здесь нельзя было оставлять стражу или слуг. Даже Лейле Джасултан велела остаться за дверями.

За столом, покрытым тканью с узором змей и роз, собрались пять женщин.

Каждая — властная и опасная.

Жасмин-бей, вдова влиятельного шаха, известная как торговка алмазами и ядом.

Мехрихан-хатун, молодая правительница северного города, что славилась своими армиями из женщин-лучниц.

Гюль-Азиза, хозяйка тайных дорог и контрабанды.

И Рана бинт Фахир, падчерица одного из самых жестоких правителей пустынь, которая сама управляла кочевыми ордами.

Но главой стола была она.

Джасултан.

В золотом халате, с босыми ногами, с тонкой диадемой на лбу, что сверкала, словно второй полумесяц.

Она сидела, опершись на ладонь, и её взгляд скользил по лицам собравшихся, как кинжал по бархату.

— Вы знаете, зачем я вас позвала, — начала она без предисловий, её голос был негромким, но в нём чувствовалась властная нота. — Мы, женщины, давно правим в тенях. Через мужчин, через постель, через яд.

Но я предлагаю иной путь.

Все переглянулись, но молчали, слушая.

— Союз, — продолжила Джасултан. — Настоящий, нерушимый.

Без клятв мужчин.

Без вмешательства султанов.

Без торговли детьми или землями.

Она наклонилась ближе, её волосы скользнули по плечам, словно струи чёрного шёлка.

— Союз женщин-властительниц.

Каждая из нас сохраняет свою власть, но мы обмениваемся защитой, знаниями, торговыми путями, войсками и… если потребуется, ядом.

Жасмин-бей усмехнулась первой, её губы изогнулись хищно.

— Ты хочешь собрать круг тех, кто может свернуть горы… но без мужчин?

— Я хочу собрать тех, кто давно их уже свернул, — ответила Джасултан, её голос был словно сладкий воск.

— А если одна из нас предаст? — спросила Мехрихан-хатун, щурясь, словно лиса.

Джасултан взяла с подноса тонкий кинжал с нефритовой рукоятью, положила его посреди стола.

— Каждая из нас сейчас положит руку на этот кинжал и произнесёт клятву.

Кто предаст — умрёт.

Кто нарушит слово — потеряет всё, до последней нитки.

Но кто останется верен — обретёт власть, о которой мужчины даже не мечтали.

Гюль-Азиза рассмеялась, сладко и слегка пьяно:

— Звучит как хорошая сделка… особенно если она скрепляется кровью.

Одна за другой женщины медленно клали ладони на кинжал.

Сначала Жасмин-бей. Потом Мехрихан-хатун. Затем Гюль-Азиза и Рана.

И, наконец, Джасултан положила свою руку поверх их.

— Клятва сестричества, — прошептала она, и её голос будто запел.

Все они вместе произнесли слова, которые не должен был слышать никто.

И когда руки убрали, на каждой ладони остался тонкий след — едва заметный знак, как отпечаток луны.

* * *

После клятвы женщины откинулись на подушки, и в комнате зазвучал другой разговор — более лёгкий, но не менее опасный.

Вино лилось, сладкие фрукты таяли на языке, а разговоры шли уже о личном.

— Говорят, ты приручила Саида, как кошку, — хихикнула Гюль-Азиза, играя браслетом на щиколотке.

Джасултан лишь усмехнулась, глядя на бокал.

— Пусть так и думают.

Жасмин-бей склонилась чуть ближе, её голос стал чуть хриплым.

— А сама-то ты не хочешь его в своей постели?

Джасултан улыбнулась лениво, словно дразня:

— Бывает, что золото красивое, но холодное на ощупь.

Иногда куда приятнее разогреть железо… например, своё старое оружие.

И она бросила быстрый взгляд туда, где за ширмой, словно статуя, стоял Фархад, охраняющий покой.

Женщины засмеялись, каждая по-своему, но в их голосах звучала не просто весёлость — восхищение.

— Вот это я понимаю — султанша! — хмыкнула Рана, поднимая бокал.

— За женщин, которые не ждут милости, а сами берут, что хотят! — воскликнула Мехрихан.

Они выпили, и в эту ночь зародилось нечто куда более страшное, чем любой мужской заговор.

* * *

Позже, когда Джасултан осталась одна, она подошла к Фархаду, глядя ему прямо в глаза.

— Сегодня я вплела новую нить в свою паутину, — её голос был низким и тёплым. — И ты будешь первым, кто проверит её на прочность.

Он молчал, но в его взгляде полыхнуло узнавание.

Она подошла ближе, её дыхание коснулось его губ.

— Завтра ты отправишься к Мехрихан-хатун как мой личный гонец, — шепнула она. — С письмом, которое могут прочесть только те, кто видел этот знак на ладони.

Она провела пальцем по своей руке, показывая след от клятвы.

— Но будь осторожен, Фархад, — её голос стал шелестом. — Некоторые женщины ядовитее меня.

Он склонился к её руке, легко коснулся её губами.

— Ядовитых женщин я не боюсь, султанша, — его голос был хриплым, насыщенным преданностью и чем-то большим. — Я боюсь только тех, кого уже не смогу отпустить.

И в его взгляде на миг вспыхнуло то, чего она ещё никому не позволяла — искреннее желание.