Глава 2 Измайлов

Разговор со Смоленским закончился в восемь.

Вышел из кабинета, прикрыл дверь и остановился в коридоре на несколько секунд – просто постоял, выдохнул, дал голове время переключиться с одной задачи на следующую.

Это была привычка, выработанная еще в первую командировку: между делами всегда есть пауза, даже если она длится пять секунд. Без паузы все сливается в один непрерывный шум, а в шуме делают ошибки.

Пошел по коридору к лестнице. За угол не успел завернуть.

Она налетела откуда-то сбоку. Каблуки, пакет, темные волосы во все стороны. Я поймал ее автоматически, раньше, чем включилось сознание. Рефлекс, ничего больше.

Удержал, отпустил. Посмотрел.

Молодая. Очень молодая. Лет двадцать с небольшим. Платье до середины бедра, волосы распущены, глаза светлые, сердитые уже в первую секунду. Еще не разобравшись, что произошло, уже готовилась к атаке.

Генеральская дочь, узнал сразу, видел фотографию в кабинете у Смоленского.

Александра Глебовна Смоленская.

Сказал ей про приемную, она возразила. Сказал про платье, потому что это была правда и штаб не место для подобного, отец должен был объяснить, но, судя по всему, не объяснил. Она открыла рот, чтобы ответить, но меня позвал Кириллов из оперативного, и я ушел.

Все. Исчерпывающий эпизод, не требующий дальнейшего осмысления.

Поднялся на четвертый этаж, в свой кабинет, закрыл дверь. За окном темнел пустой ровный плац со столбами освещения через каждые двадцать метров. Достал сигарету, открыл окно.

Боль пришла, когда я закуривал.

Привычная и уже своя, родная. Острая вспышка в правом боку, там, где двенадцать лет назад остался осколок, который не стали вынимать из-за риска.

Сам по себе осколок не мешал, мешали его последствия. Периодические воспаления, в которые я не вмешивался, пока они сами не отступали. Врачи говорили: режим, нагрузки снизить, наблюдаться регулярно.

Я наблюдался от случая к случаю, нагрузки не снижал, режим понимал по-своему.

Затянулся, переждал. Боль откатила, но не ушла, притихла, осела фоновым напряжением под ребром. Нормально. Бывало хуже.

Смоленский сегодня говорил об операции на южном направлении, о сроках, о людях, которых не хватает. Я слушал, предлагал варианты, он слушал в ответ, мы умели работать без лишних слов, это было одним из немногих удобств в моем нынешнем положении.

Двенадцать лет я знал этого человека. Двенадцать лет назад он вытащил меня из места, из которого я сам выбраться не мог.

Не из плена, не из-под огня. Из собственной головы.

После Ани и Маши я два года существовал в режиме, который трудно назвать жизнью. Функционировал, выполнял, отчитывался.

Смоленский это видел – не сочувствовал, не лез с разговорами, просто давал работу. Все больше работы, все сложнее, туда, где некогда думать ни о чем кроме задачи. Это работало. Постепенно, медленно, без гарантий, но работало.

Я был ему обязан больше, чем мог отдать. Поэтому, когда в половине одиннадцатого он позвонил и попросил отвезти дочь домой, я сказал: «Хорошо».

Не потому что хотел. Потому что Смоленскому я не отказывал.

Она ждала в кабинете, уже собранная, с сумкой, с таким выражением лица, которое говорило все про ее отношение к этой затее. Я ее понимал: быть отправленной домой с отцовским заместителем в двадцать с небольшим лет – это не то, чего хочется. Я бы тоже не хотел.

– Готовы? – спросил.

– Была готова полчаса назад.

Дерзость. Не злобная, просто укоренившаяся, из тех, что появляются у людей, которым слишком часто давали то, что они хотели.

Пропустил ее в дверях, мы спустились в лифте молча, открыл машину, она села. Назвала адрес, я знал этот район, хороший, тихий, в пятнадцати минутах езды.

Поехал. Девушка молчала примерно две минуты.

– Вы давно знаете моего отца?

– Достаточно.

– Это не ответ.

– Двенадцать лет.

– И все это время такой же разговорчивый?

Я не ответил. Смотрел на дорогу, переключил передачу, обошел грузовик.

Она была из тех, кто не умеет молчать в присутствии чужого человека, заполняла паузы словами, как заполняют пустое место, чтобы оно не давило.

Молодая привычка. Пройдет.

– Вы всегда такой? – спросила через минуту.

– Какой?

– Как будто рядом никого нет.

Подумал, что это довольно точное наблюдение для человека, которого я видел двадцать минут суммарно.

– Рядом есть, – сказал. – Просто не всегда нужно это комментировать.

Она что-то сказала еще, я не запомнил что, потому что боль в боку качнулась снова, резче, чем обычно, и я несколько секунд занимался только тем, что держал лицо и дыхание ровными.

Переключил передачу, выровнял машину, дал боли откатиться. Отступила.

Справа мелькнул ее профиль в свете уличных фонарей, девушка смотрела в окно на огни и молчала… наконец. Волосы распущены, прямая линия носа, чуть опущенный угол губ.

Красивая, объективно. Не в том смысле, который что-то значит, просто факт, доступный наблюдению.

Слишком молодая. Слишком яркая для того места, которое занимает ее отец, и для людей, которые в этом месте работают. Ей бы куда-нибудь, где жизнь легче и люди понятнее.

Не моя мысль. Не мое дело.

Я давно перестал думать о женщинах как о чем-то, требующем внимания. Была Марина – удобно, без обязательств, без лишних разговоров. Она понимала, я понимал, все чисто. Это устраивало.

Женщины в моей жизни занимали строго отведенное место – не больше и не меньше. Так было проще. Так было правильно.

Аня и Маша забрали с собой все, что я мог отдать, и я не возражал, они имели на это право. Что осталось после, я не отдавал никому, потому что отдавать было нечего.

Марина это знала и не претендовала.

Генеральская дочь смотрела в окно и не претендовала тоже, хотя и по другой причине, просто не успела, только познакомились.

– Здесь налево, – сказала вдруг.

Свернул, не отвечая.

Дом был хороший, новый, ухоженный, с консьержем за стеклом. Остановил машину у подъезда.

Она не торопилась выходить. Сидела секунду, смотрела прямо перед собой, потом повернула голову и посмотрела на меня.

Прямо, без кокетства, просто оценивающе – зеркальное отражение того, как смотрел я в коридоре штаба.

– Спасибо, что отвезли.

– Хорошего вечера.

Вышла. Закрыла дверь, не хлопнув, пошла к подъезду. У самых дверей обернулась, всего одно короткое движение, и вошла внутрь.

Посмотрел на закрывшуюся дверь, тронул машину. На светофоре боль в боку напомнила о себе в третий раз за вечер, и я подумал, что надо все-таки позвонить Марине, но не сегодня, завтра, просто чтобы не копилось.

Про генеральскую дочь я не думал. Незачем было.