ГЛАВА 2

Я очнулась на кровати. Такая пустота в голове, даже имени вспомнить не могу. Стала усиленно вспоминать о себе, как я тут очутилась, да и кто я есть. Прикрыла глаза и «провалилась» в воспоминания.

Ночные дежурства были у меня самые нелюбимые, но еще не любимее были внезапные замены после собственного дежурства. Бывало и такое, когда сутками из больницы не выходила. Вот после таких сдвоенных или строенных смен домой возвращалось зомби, а не я, и мне хотелось, как и ему, спать и есть. Я заглатывала пищу, совершенно не чувствуя вкуса, практически не сознавая ее запах.

В один из дней я возвращалась после такого дежурства, еле волоча ноги, но вполне довольная жизнью: на карточку упала зарплата, оплата за сверхурочные и премия. Я только что сняла все деньги: завтра хотела оплатить кредит и купить продукты, а сейчас была только одна мечта – дойти до дома и упасть в постель, все-таки двое суток на ногах. До общежития, в котором государство мне, как сироте из детдома, выделило комнату, оставалось совсем немного, только пройти по узкой дорожке меж домами и свернуть к дому. И ничто не предвещало беды.

Он, молодой мужчина в черном, появился внезапно, сзади и схватил сумку, рывком пытаясь выдрать из рук. Какой уставшей и сонной не была, но за свое добро я приготовилась сражаться смертным боем. Вцепилась в сумку, прижав ее к груди, и заорала на всю улицу:

- Спасите, грабят!

Еле слышимая брань на великом русском и шипение:

- Дура, сама нарвалась! – и внизу под ребрами стало как-то тепло, будто полилась теплая вода тонюсенькой струйкой, но боли почти не было. Однако я не отпустила сумку, с разворота ударила нападавшего самым подлым образом – в пах, ударила так сильно, как смогла. Мужчину скрючило. Эпитеты неслись такие, что казалось, я не одна это сделала, а как минимум трое, и будто это его собирались ограбить, ибо столько угроз на меня одну многовато.

Тошнота и резкая слабость возникли будто ниоткуда. Сделав усилие, я двинулась вперед, к родной общаге, но едва ушла на пару шагов, как бандит быстро «очухался» и бросился на меня. Теперь ему, очевидно, было все равно, поскольку он рывком повалил меня на землю, пытаясь удушить. Я отчаянно сопротивлялась, царапая ему лицо, колотила по всему, до чего могла добраться ногами и руками, и кричала, что есть мочи, кусая затыкавшую мне рот руку. Он понял, что со мной не справиться просто так, и с ненавистью, каким-то особенным наслаждением стал наносить удары узким стилетом в грудь. Меня обожгла боль, и слабость стала наваливаться все сильнее, пока сознание совсем не померкло.

Говорят, что перед смертью за секунду проносится вся жизнь, и не соврали: у меня она тоже пронеслась. Она была у меня весьма и весьма нелегкой. Ведь ничего хорошего я в ней не видела, точнее не успела увидеть, а так надеялась. Детдом в период глобальной нехватки средств и абсолютной власти директора – растлителя малолеток, колледж, недоедание, а про семью даже заикаться не хочется.

Родителей я не знала от рождения. Ну, как не знала?! Я была отказником из роддома малюсенького городка. Разумеется, что все воспитатели, няни и надзорные службы знали родителей, хотя по документам у меня их не было. Тогда была мода на иностранные имена (мыльные оперы), и меня, похожую на мексиканку, - черноглазую, смуглую, черноволосую - назвали Изабеллой, а фамилию дали Кортинес, а нацию (вот умора!) - русская. Потом, в три с небольшим года, меня перевезли в областной детдом из районного «Дома малютки».

Когда мне было около шести, приезжала молодая женщина, чтобы узнать обо мне и передала мне новое симпатичное платье, игрушку и пакет со сладостями и фруктами. Тогда я узнала от нянечки - тети Маруси, что это была моя мама. Она отказалась от меня в роддоме, потому что не хотела ребенка от насильника-цыгана, а аборт не сделала из-за того, что боялась, что больше не сможет стать матерью. Отца посадили, а она оставила меня в роддоме, ей на момент родов едва исполнилось шестнадцать. Но няня при этом добавила, видя, как я расстроилась, что моя мать сама добровольно была с ним, а потом, когда узнала о беременности, испугалась наказания (родители моей мамы были очень строгие), вот и оговорила отца. Цыгане приходили, просили, чтобы не сажали в тюрьму провинившегося (ранние браки, как и раннее созревание для них нормально), ведь ему едва исполнилось восемнадцать, готовы были взять снохой ее, или деньги заплатить и ребенка забрать. Но родители моей матери были категоричны: отца посадили, меня в детдом, а мать замуж за хорошего человека. Оказалось, что няня была из того малюсенького городка, что и мои родители. Естественно, что подарки я не взяла, а мать даже видеть не захотела. Мне неоднократно предлагали найти родню по отцу, но я была категорична: раз они не стали меня искать, то и мне этого делать не нужно. Они меня возненавидят за то, что мать сделала с отцом, да и у него, скорее всего, другая семья.

Чем старше становилась, тем сильнее во мне пробуждались цыганские корни. Если в детстве и подростковом возрасте я была угловатая: то ли парень, то ли девушка, не пойми какой нации, - то в пятнадцать лет расцвела: оформилась грудь, появилась тонкая талия, стройные ноги и длинные кудрявые черные волосы. В детдомовской самодеятельности всегда пела и танцевала лучше других, участвовала в драмкружках, выезжала на спартакиады. Это мне принесло проблемы, большие проблемы. На меня стали заглядываться не только ребята, но и взрослые мужчины, в их числе директор детдома.

Но беда пришла оттуда, откуда не ждала. Мы закончили девятый класс, сдали экзамены и праздновали тихонько от администрации детдома. Мы – это я и мои подруги Катя и Лера, а также четверо ребят из класса. После того, как парни распили бутылку водки, а мы вино, девочек потянуло на откровенный разговор, и тогда я узнала, что обе мои подруги часто бывают «под Колобком» (так детдомовцы называли директора за излишнюю полноту), и то, что у меня не было парня. Уж не знаю, на что они обозлились, но вскоре я узнала, что это такое. Меня насиловали по очереди четверо парней, а так называемые подруги держали, чтобы я не дергалась.

Утром о произошедшем узнал весь детдом и администрация, началось расследование, а у меня депрессия, и в один из дней я чуть не покончила с собой. Медсестра детдома Санечка с трудом успокоила меня, «уговорила» жить. «Иначе ты, - добавила она, - сделаешь им большой подарок, самоустранившись». Я не верила в справедливость, и мои худшие опасения подтвердились. Когда началось расследование, разумеется, выяснилось, что все участники вечеринки были пьяны, и все, кроме меня, конечно же, утверждали, что контакт был добровольным. Наш участковый посоветовал не начинать это дело – бесполезно и опасно: Колобок спит с малолетками, подставляться не захочет, участники вечеринки добровольно не пойдут в тюрьму, поэтому быстро найдут, как заткнуть рот потерпевшей, то бишь мне. И все началось бы с обычной травли, приставаний парней, Колобка. Хотелось бы верить, что все забудется, уляжется, но я четко знала, с каким контингентом мне приходится жить и общаться, поэтому иллюзий на этот счет не питала. Оставалось только одно: пойти учиться в колледж, потому что видеть всех их я больше не могла.

У детдомовских выбор небольшой: повар, парикмахер, продавец. Выдержав экзамен на общих основаниях для бесплатного обучения, я поступила в медколледж на медсестру. Колледж посещала исправно, целиком и полностью отдаваясь учебе, учителя были очень мной довольны, а в личной жизни – никого не подпускала к себе: ни девушек, ни парней - больше никому не верила. Мне выделили комнатку в общежитии, а по окончании колледжа устроили на работу, где я продолжала работать вплоть до нападения. А вот сейчас, пережив столько, умираю? Неужели это все?! Билась мысль в угасающем сознании.

Очнулась неожиданно. Тихий шепот, шелест и тихо стукнувшая, притворяемая дверь разбудили меня. Нахлынуло облегчение – я жива. Этот гад не успел меня убить. Открыла глаза, но лишь через некоторое время смогла сфокусировать взгляд, чтобы с удивлением понять, что абсолютно не знаю, где нахожусь. По идее я должна была находиться в больнице, но даже при моем не совсем нормальном состоянии поняла, что это точно не больница. Попробовала пошевелить ногами и руками, удалось, не связаны, но тело пронзила дикая боль. Пришло осознание и паника. Приподняла голову, чтобы осмотреться. Свеча, стоявшая в небольшом, залитым воском подсвечнике, немного чадила и плохо освещала помещение, но и этого света было достаточно, чтобы оглядеть помещение, насколько позволяло положение моего лежащего тела. Я была каморке, очень бедной, маленькой, с голыми стенами, жесткой кроватью (или нарами, сама толком не могла понять), на которой сейчас лежала, и еще одной, напротив моей. Здесь нет окон, только дверь, сколоченная из простых необтесанных досок, плотно подогнанных друг к другу, а на ней запор, внутренний. «Неужто этот гад не только решил ограбить, но и продал меня в рабство, или, чего похуже, на органы? Не-ет, живой не дамся. Давай, Изабелль, думай!» Но в голову, как назло, ничего не приходило. Болело все тело, будто меня избили, а не пырнули ножом. Встать не было сил, я просто лежала и таращилась в потолок, слезы бессилия текли по лицу: «Что будет теперь со мной? И где этот маньяк?» В душе концентрат паники, боли и страха достиг своего пика, и я кое-как сползла на пол, потому как идти не могла, и поползла к двери, уповая на то, что она не закрыта. Только бы добраться до свободы, до людей, которые смогли бы мне помочь и защитить, пока больна и беспомощна. После огромных усилий, дикой боли до потемнения в глазах и остановок каждые полметра добралась к двери и чуть не заплакала навзрыд – в двери имелась щеколда, которую я не разглядела с кровати. Оттерла слезы, градом катившиеся из глаз, рукавом длинной ночнушки, в которую была одета, собрав все силы, встала на дрожащие колени, потом скрипя зубами на ноги, шатаясь, как пьяный матрос, опершись о стену, и протянула руку, чтобы отпереть дверь, но видно Боги играли со мной, потому как меня настиг такой шквал боли, что я вместо того, чтобы открыть дверь, тихо сползла в небытие.

Второе пробуждение состоялось от небольших похлопываний по рукам и негромкого голоса:

- Абия, Абия, давай, просыпайся, приходи в себя.

Я открыла глаза, на этот раз света было больше – комнату освещала лампа, похожая на нашу керосиновую «летучую мышь», уставилась на виновато смотревшее личико семнадцатилетней девчушки и еле слышно спросила:

- Ты кто? Где я? – стараясь отстраниться от рук девушки, но тело вновь пронзила дикая боль, и девушка успокаивающе коснулась руки и ту же секунду одернула, очевидно, чтобы я не нервничала. Было видно, что мои вопросы ее смутили, потому как в ее огромных прозрачных серых глазах мелькнул легкий испуг, но потом будто сменился пониманием, будто она была предупреждена, и девушка покачала головой:

- Эти твари так над тобой наиздевались, что ты даже память потеряла. На, выпей, - она протянула мне кружку с отбитой ручкой. Там что-то плескалось, отдававшее запахом незнакомых трав. – Это госпожа передала. Она предупредила, что из-за сильной боли ты даже умом можешь повредиться.

Я ничего не поняла и тихо спросила, предчувствуя самое плохое, которое уже случалось со мной однажды:

- Меня изнасиловали? – Девушка сделала какой-то жест, похожий на отвращающий, сочувственно сказала:

- Нет, но, честно говоря, лучше бы ты разделила ложе с Силдором.

- Ничего не понимаю. Как я здесь оказалась? Что произошло? Не помню ничего, абсолютно. – Девушка погладила меня по голове, по-своему истолковав мои слова:

- Силдор попытался тебя изнасиловать, ты его искусала, расцарапала лицо, а это для нашего красавчика самое дорогое, и он тебя избил кнутом, а Орванн отпинал. Госпожа заступилась за тебя, забрала у этих живодеров, сказав, что ты будешь личной ее прислугой. Даже не ожидала, что ты настолько сильная, надо же, дала отпор двум мужчинам. На, пей, там обезболивающее, - она протянула кружку с жидкостью. Поняла одно: мне пытаются помочь, поэтому приняла отвар и выпила его безропотно, после опять откинулась на подушку.

- Знаешь, как говорят? Волка голод гонит, а зайца страх смерти. У этих Силдора с Орванном на кону красота и похоть, а у меня честь, без которой тяжело жить будет. – Хотя моя невинность давно была принесена в жертву похоти мерзавцев, подобных молодым баронам, но человеческая честь – свобода выбора – была изрядно потрепана. Я была ведомой овцой, нет, этим никогда не страдала, и покорно принимать чужие желания за свои не собираюсь. - Да ладно об этом. И давно я так?

- Дня четыре. Но снадобье сильное, у тебя почти сошли все синяки, кости, хвала Богам, не поломаны, так что уже вечером тебе придется встать. Сама знаешь, лентяев здесь не держат. – Она встала, собралась уходить.

- Прости, пожалуйста, но не помню, как тебя зовут.

- Катария, а тебя Абия. – Кивнула ей головой. Она тихо вышла, притворив дверь, а я осталась наедине со своими мыслями. Боль постепенно отступала, снадобья, присланные госпожой, оказались очень эффективными и быстрыми в действии. Если выздоровление будет идти такими темпами, то я скоро смогу подняться. Меня сейчас больше всего занимало, почему меня называют другим именем и как я сюда попала. Девушка не считает меня здесь чужой, значит, я чего-то не знаю или забыла. Но имя мне нужно вернуть, Абия меня не устраивает. Тело заполнила легкая усталость, очевидно это действие трав, постепенно мысли сошли на нет, веки стали тяжелыми, глаза закрылись и я, как в воду, провалилась в целительный сон.

Не могу сказать, насколько я задремала, но проснулась вновь от шороха: пришла Катария, со смущенным лицом она тихо сказала:

- Абия, уже утро, господин сказал, чтобы ты вставала и работала, иначе тебя выгонит, не посмотрит, что госпожа за тебя заступилась. Смотри, что я тебе принесла, – и показала мне какие-то вещи. Я осторожно стала подниматься с кровати, равнодушно скользнув глазами по одежде: ясное дело у слуг хороших вещей не бывает, так чего их рассматривать?! Болело все, как после хорошей физической нагрузки, но терпеть было можно.

- Знаешь, Катария, я больше не буду Абией. Теперь я буду Изабелль. Это имя означает «почитающая бога». Бог спас меня от надругательства, а мне нечем отплатить за это, - очень серьезно и твердо сказала я, поднимаясь с кровати. Только мое тело не было таким же уверенным, и пошатнулось. Однако Катария метнулась ко мне, чтобы помочь и подхватила за талию, осторожно помогая преодолеть слабость, сразу же подавая в той же кружке, что и вчера, снадобье. Судя по слегка горчившему вкусу концентрация трав в нем увеличилась, да и сам отвар стал гуще, зато слабость быстро сошла на нет.

Катария даже рот открыла от удивления. Когда пришла в себя, кивнула головой:

- Справедливо, но не слышала, чтобы кто-то так делал. Но мне и в голову не приходило, что нужно что-то давать или дарить богам за помощь, кроме обычного подаяние Храму за спасение души.

- Деньги я обязательно отнесу в Храм, как подаяние за спасение тела, а имя – это жертва души. – Если бы я знала, как оказалась права насчет души! Теплый ветер скользнул из чуть приоткрытой двери, качнул пламя свечи, а меня будто кто-то осторожно погладил по голове. На сердце полегчало. «Бог меня услышал и оберегает», - подумалось мне. Я решительно добавила. - Теперь называй меня просто Белль.

Девушка согласно качнула головой, сказав, чтобы я поднялась, а когда я встала, то прямо на закрытую наглухо длиннющую сорочку натянула рубаху, юбку, что-то вроде корсета и еще то - ли платье без рукавов, то ли сарафан серого цвета. Потом сказала:

- Пойдем, тебе нужно поесть, потом надо работать.

Мы вышли в небольшой коридор, в котором виднелись еще несколько дверей, а из него во двор. Вышла во двор и поняла: я попала! Круто попала! Это точно не XXI век. Но оглядеться Катария не дала, шикнула на меня и повела дальше. Оказалось, что наша с ней каморка расположена во флигеле, недалеко от четырехэтажного господского дома. Огромнейший двор весь вымощен камнем, чуть далее виднелся сад. Выйдя на улицу, прошли дальше, и зашли во флигель с другой стороны в большую столовую.

Столовая, или, как называют ее слуги, трапезная, была огромная. Сейчас в ней практически не было слуг – два лакея и горничная, к ним мы и присоединились. Все выразили мне сочувствие (одному Богу известно, настоящее ли), а потом перешли к интересовавшим их темам. Мне же было не до разговоров и не только потому, что не имела общих тем с ними, а еще и потому, что пыталась понять, как мне выудить из них нужную мне информацию, не рискуя местом работы (а это все-таки крыша над головой, еда и мало-мальская защита от всяких козлов), а знания мне нужны были, очень. Тело все еще болело, особенно область солнечного сплетения, ведь так и не разделась, чтобы посмотреть повреждения. Когда мы доели какую-то кашу, даже вкуса не почувствовала, девчушка отвела меня в странную кладовую, которую она назвала гардеробной, добавив к одежде еще и чудный и смешной чепец, который прикрывал волосы, хотя, как по мне, то лучше косынка или платок.

Катария повела меня помочь прачкам – белье полоскать. Кряхтя, поплелась за ней. Шла и соображала: ведь Катария говорила мне про баронов, а я не придала значения ее словам, думала, это прикол - ну, типа, крутые парни купили себе титулы и наворовали девушек для развлечения, а тут настоящее средневековье. Мрак полнейший! Мне припоминается, что по всемирной истории учили, что во времена инквизиции (кажется, это и было средневековье) ведьм сжигали на кострах. Боже, так меня сочтут ведьмой и сразу же на костер, если я хотя бы заикнусь, что я из другого века, а может мира?! Что же делать? От таких мыслей даже остановилась. Мороз по коже.

Катария дернула меня за руку:

- Чего столбом стоишь? Пошли быстрее, пока управляющий не заметил, а то хуже будет. - Пришлось идти за ней. Боль стихала, но ненависть в душе к живодерам росла. Найду способ отмстить.

Прихватив по две больших корзины с уже постиранным бельем (две служанки стирали в огромной бадье), мы поволокли к реке, чтобы выполоскать. Я потащила эту тяжесть и поинтересовалась:

- А почему бы нам не принести воды с колодца и не полоскать их прямо в прачечной?

- Ты соскучилась по ласкам хозяйских сынков? Или тебе понравилось, как они колотят? Колодец же во дворе, а эти рыжие дьяволы тоже там околачиваются. Мы всегда ходим полоскать на речку, чтобы с ними не сталкиваться, иначе беды не оберешься.

- А как же в замке убираются горничные. – Она усмехнулась:

- Они привычные. Ты же знаешь закон хозяина: все дети, рожденные от него или сыновей, признаются законными, только вот хозяин отбирает их, если женщина вздумает уходить. У Нисаты двое мальчиков от сыновей хозяина, у Нельны две дочки и мальчик, у Гары сын, Салина и Торина пока удачно избегают беременности. – Ничего не понимаю в их порядках, бред какой-то! Разве можно так жить, и жизнь ли это? Оторопь берет только от прослушанного, а что же дальше будет? Нет, отсюда нужно выбираться, и уходить как можно дальше, целее будешь!

- А почему эти женщины не уходят?

- Где работать? Мы же только на словах свободные, а по сути, принадлежим баронам фон Лабор с потрохами. Что хотят, то и делают с крестьянами. - Я только покачала головой и вслед за великим классиком сказала про себя: ужасный век, ужасные сердца!

К реке пришли минут через десять. Река достаточно широкая, другой берег еле видно, и течение приличное. На несколько метров вглубь реки заходил специальный помост. Но Катария сказала:

- Пойдем чуть дальше.

- Зачем? Пошли на помост, там пополощем.

- Там течение сильное, рвет из рук.

- Так река спокойная.

- Говорю тебе, пошли сюда, - и увела меня в бок, в тихую заводь с песчаный дном. - Разувайся, заходи в реку.

Я зашла в воду по колено, склонилась, чтобы окунуть белье и чуть не закричала: в воде отразилась не я, не мое лицо. Выронила простынь. Это же не мое лицо! Я смуглая, черноволосая! Кто это?

Громко кричать или говорить боялась, рядом была Катария, которая бы сразу растрезвонила, что у меня с головой не в порядке или что похуже. Приходилось, молча давиться своим шоком, запивая его слезами. Катария оглянулась, увидела мои слезы и поняла по-своему, - выловив мою простынь, пополоскала, затем осторожно вывела меня на берег:

- Белль, посиди, приди в себя, - а сама куда-то побежала.

Первый шок прошел. Я задумалась. Получается, я вселилась в тело другой девушки, а то мое тело умерло? Нет, это тело очень даже красивое: стройная фигура, рыжеватые волосы, серо-зеленые глаза, очень симпатичное лицо в форме сердечка. Да, этим баронам было на что позариться. Мне грозит опасность. Ни за какие блага мира нельзя признаваться, что я живу в теле этой девушки. Позовут экзорциста и изгонят. Или хуже, на костре сожгут, как ведьму. Умирать совсем не хотелось. Нет, пусть и не надеются, такого подарка, как моя смерть они не дождутся. Однозначно, мне нужно бежать, но куда? Нет знаний об этом мире, нет денег, даже память от предыдущей владелицы тела не осталась. Так, Белль, успокойся. Сейчас твои мысли, как круги на воде от камня, уходить от сюда не пришло время, пока не пришло. Надо срочно заняться полосканием. Влезла в воду, стала полоскать белье, и пока пришла Катария с каким-то пузырьком, я переполоскала корзину белья.

- Успокоилась? Я тебе принесла снадобье, госпожа говорила тебе давать. На, сделай глоток. - Я отпила и поблагодарила. – Откровенно говоря, я думала, что ты не выживешь. Уж очень сильно тебя побили. Мы думали, что не очнешься, так помрешь в беспамятстве.

Я промолчала. Прихватив белье, залезла в воду. Мне хотелось ей ответить: так Абия, бедняжка, и не выдержала, померла, а меня закинуло в ее тело. Много знаешь, держи язык за зубами, иначе расплачиваться придется своей головой – собственный жизненный опыт.