Глава 13 · Пороховая бочка

К вечеру я искала плотника. Нашла же я драму.

На голом пятачке у кухонной стены, под беспощадным солнцем, стояла Гризельда. А перед ней — та самая девочка, Катя. Всё было как в плохом кино: разбитый кувшин, лужа молока, алая полоса на щеке ребёнка. Гризельда не кричала. Она шипела. Тихо, свистяще, как змея.

— Дрянь неуклюжая! — голос Гризельды звенел, как натянутая струна. — Полуденный удой для сыроварни! Чем отработаешь? Из жалования вычту! До зимы будешь даром горбатиться! Дрянь…

Я замерла в арке. Не из страха. Меня парализовала знакомая, тошнотворная сцена. Сплетня в открытом пространстве. Публичная казнь для поддержания рейтинга. Только вместо офисного кулера — замковый двор.

И я поняла, что сейчас сделаю. Не потому что я смелая. А потому что иначе я себя задушу этой своей трусливой яростью позже.

— Полуденный удой, говорите? — мой голос разрезал тишину, как стекло.

Все обернулись. Гризельда — с торжеством охотника, попавшего в ловушку дичь. Катя — с немой животной мольбой.

Я подошла, стараясь не смотреть на ребёнка. Смотрела на осколки.

— Большой кувшин. Скользкий. Кто выдал его для переноски одной несовершеннолетней девочке? — сорвалось у меня из уст.

Гризельда парировала без запинки:

— Она должна справляться! Все справляются!

— «Все» — это не инструкция по охране труда! — взорвалась я, и моя деловая маска дала трещину. — Это причина хронических потерь! Вы что, думаете, что, вычитав из её жалования, вы восстановите убыток? Вы создадите нового врага! Голодного, озлобленного и абсолютно ничего не теряющего!

Я повернулась к Кате. Глаза у неё были огромные, полные слёз.

— Ты виновата. Ты разбила. Будешь отрабатывать. Но не деньгами, которые тебе не принадлежат. Рабочими часами. После основных обязанностей — помогать мне. А вы, — я снова нанесла удар по Гризельде, — к концу недели составите для всех слуг памятку по переноске грузов. Чтобы это не повторилось. Или я спрошу с вас, как с руководителя, допустившего потери.

Наступила тишина. Гризельда побледнела так, что веснушки на её лице стали похожи на рассыпанную грязь. Она не смотрела на меня с ненавистью. Она считала меня. Пересчитывала мои слова, ища слабину.

— Вы… прямо вмешиваетесь, — выдохнула она. В её голосе не было силы, только плохо скрываемое бешенство.

— Да, — сказала я просто. — Я вмешиваюсь. Потому что то, что вы называете порядком, — это бардак. А бардак — это роскошь, которую разорённое герцогство позволить себе не может. Вопросы есть?

Она молчала. Её пальцы впились в складки платья так, что костяшки побелели.

— Как прикажете, — проскрипела она. И это было похоже на звук ржавой двери, которую только что сорвали с петель.

Когда всё кончилось, и двор опустел, я осталась одна. Ветер срывал с меня плащ, но мне было жарко. Внутри всё дрожало мелкой, неприличной дрожью. Я только что сожгла за собой последний мост. И не чувствовала триумфа. Чувствовала пустоту. И дикий, неукротимый голод. Не по еде. По чему-то настоящему. По той жизни, где я была права, имела на это право и не дрожала от каждого сказанного слова.

С неба упала первая капля. Потом вторая. Я не двинулась с места. Пусть мочит. Мне было всё равно. Война была объявлена. А я наконец-то поняла, за что в ней буду драться. Не за справедливость. Не за герцогство. А за право не давать себя в обиду. И за горячую похлёбку. С нелепой, детской яростью подумала, что второе, пожалуй, даже важнее.