Глава 50

На подушечке из темного, почти черного бархата лежат две вещи. Первое, что бросается в глаза — тяжелая серебряная печать. Не просто кольцо-печатка, а именно увесистая печать с рукояткой из резной кости, на рабочей поверхности которой выгравирован изящный, чуть строгий цветок. Подснежник? Очень на него похоже.

А рядом с ней — небольшая серебряная брошь в виде точно такого же подснежника, с крохотной, едва заметной искоркой синего камня в сердцевине.

Я осторожно беру печать в руки. Холодный металл приятно тяжелит ладонь.

Фух! Ну, по крайней мере, это не пузырек с ядом и не дохлая мышь, как я опасалась в худших своих фантазиях.

Уже хорошо! Есть надежда, что Матильда отправила эту шкатулку не со злым умыслом, а… с каким-то другим. Каким — предстоит выяснить из письма.

Конверт из плотного кремового пергамента запечатан такой же сургучной печатью с подснежником. Я аккуратно вскрываю его и разворачиваю сложенный вдвое лист. Почерк у Матильды четкий, немного угловатый, но элегантный. Без завитушек и лишних росчерков. Такой же сдержанный и властный, как она сама.

«Леди Айлин, — читаю я, и сердце снова начинает колотиться. — Ваша посылка и письмо были мною получены. Должна признать, содержимое шкатулки оказалось… неожиданным. Я даже не думала получить от вас столь практичные и, как выяснилось после некоторого (весьма скептического, не скрою) изучения, действенные составы. Ваши усилия в Нортвуде, какими бы ни были их первоначальные мотивы, приносят определенные плоды, что не может не удивлять».

Удивлять! Ха! Да она, небось, в шоке была, что эта «невыносимая девчонка» способна не только скандалы закатывать, но и что-то путное делать!

Но я читаю дальше, затаив дыхание.

«Вложенная в эту шкатулку печать с изображением подснежника — моего личного знака — является моим разрешением на ее использование для удостоверения подлинности и качества вашей косметической продукции, произведенной в Нортвуде. Пусть это послужит залогом того, что ваши труды не будут очернены досужими сплетнями. Используйте ее с умом».

Печать⁈ Личная печать герцогини-матери⁈ Да это же… это же практически королевское одобрение! Знак качества высшей пробы! Я не верю своим глазам!

'Что до броши… — продолжаю читать, и внутри у меня все сжимается от волнения. — Это скромное украшение принадлежало моей прабабке, герцогине Элеоноре. Она была женщиной дела, известной своим умом и умением превращать пустыри в цветущие сады. Возможно, ее дух предприимчивости найдет в вас отклик.

М.'

Всего одна буква в конце. «М.» Но сколько в ней… всего!

Я опускаю письмо, и едва сдерживаю слезы. Но слезы не горя, а… какого-то невероятного, всепоглощающего восторга!

О-бал-деть! Да она… она не просто одобрила косметику! Она дала мне свою личную печать! И эту брошь… прабабки-бизнесвумен, которая превращала пустыри в сады!

Это же… это же практически благословение! Я… я даже и подумать не могла, что Матильда Гранд, эта Снежная Королева, способна на такой жест!

Я пробила эту ледяную стену! Я это сделала!

Хочется смеяться, плакать и танцевать одновременно!

— Тиарен! — кричу я, врываясь в особняк. — Тиарен, смотри!

Я размахиваю письмом и шкатулкой, как флагом победы.

Он удивленно подходит ко мне, потом его взгляд падает на печать, на брошь, на письмо… И челюсть у него медленно отвисает.

— Печать… герцогини-матери⁈ — выдыхает он, беря в руки тяжелую серебряную печать. — Алина, это… это просто невероятно! Фантастика! Теперь пусть только попробуют эти целители-интриганы распускать свои грязные слухи! Одно упоминание ее имени, один оттиск этой печати на баночке — и все их обвинения рассыплются в прах! Пойти против личного знака герцога и его матери — это значит нарваться на гнев всей правящей семьи! Ты… ты просто гений дипломатии, Алина!

Я вспыхиваю от удовольствия. Приятно, черт возьми!

— Да ладно тебе, Тиарен, — смущенно улыбаюсь я. — Твоя заслуга в этом тоже есть — в конце концов, именно ты помогал правильно подбирать все ингредиенты.

— Нет, Алина. — усмехается он. — Мой вклад в это гораздо меньше твоего. Это твое упорство, твой ум и целеустремленность смогли растопить лед в сердце самой Матильды Гранд. Это дорогого стоит.

Я снова краснею. Ну вот, захвалил совсем.

— Так вот зачем герцог приезжал? — вдруг спрашивает Тиарен, внимательно глядя на меня. — Привезти этот щедрый подарок?

Моя улыбка немного меркнет.

— Не совсем, Тиарен, — вздыхаю я. — Была еще одна причина… очень серьезная. Гораздо серьезнее, чем даже благосклонность Матильды.

И я вкратце рассказываю ему о предложении Рейнара, о возможности вернуться домой, о своем решении остаться. Тиарен слушает молча, не перебивая, его умные, проницательные глаза не отрываются от моего лица. Я вижу, как в них мелькает удивление, потом какая-то сложная гамма чувств.

Он явно хочет что-то спросить — почему я решила остаться, не буду ли жалеть об этом… Но он молчит. И я читаю в его взгляде не осуждение, не любопытство, а… глубокое, искреннее понимание.

— Что ж, Алина, — говорит он наконец, когда я замолкаю. Голос у него тихий, но твердый. — Каждый выбирает свой путь. И иногда самый трудный, самый неочевидный путь оказывается единственно верным. Твое сердце подсказало тебе остаться здесь, сейчас. Значит, здесь твое место. По крайней мере, пока. И я… мы все… мы очень рады, что ты с нами.

От его слов у меня снова наворачиваются слезы. Но на этот раз — слезы благодарности. За его дружбу, за его поддержку, за это простое, но такое важное понимание.

— Спасибо, Тиарен, — шепчу я, смахивая слезинку. — Ты… ты настоящий друг. Самый лучший.

Он тепло улыбается мне в ответ.

— Ну что, — решительно выдыхаю я и снова чувствую прилив энергии. — Раз уж у нас теперь есть такое высочайшее одобрение, нужно срочно ставить печати на все наши баночки и готовить их к отправке! Весна не ждет! И наши враги, я уверена, тоже не дремлют!

Мы с удвоенным энтузиазмом принимаемся за работу. Цех гудит, как растревоженный улей. Коробки с косметикой, теперь украшенные не только печатью Рейнара, но и изящным оттиском подснежника Матильды Гранд, наполняются одна за другой. Первая партия готова к отправке с самым ближайшим караваном. Кажется, сегодня удача на нашей стороне. Кажется, все налаживается.

И вот, спустя пару дней после визита Рейнара, Нортвуд гудит, как растревоженный улей. Но на этот раз — от приятных хлопот.

Склад ломится от готовой продукции: янтарные леденцы, свежая густая карамель в бочках, ароматный попкорн в больших мешках, бочонки с золотистым кукурузным сиропом и тыквенным маслом, аккуратные ящички с мукой и крахмалом. И, конечно, наша главная гордость — косметика! Это — наш козырь!

Караваны почти готовы к отправке. Маршруты проложены и перепроверены, охрана удвоена, с каждым отрядом едет нанятый Тиареном лекарь.

Более того, за эти дни пришли ответы еще от нескольких знатных семей, которым мы посылали наши подарочные наборы. И ответы эти — восторженные! Они хвалят качество косметики, отмечают ее необычную эффективность и уже выражают заинтересованность в регулярных поставках.

Кажется, мы на пороге настоящего прорыва! Я хожу по цеху, проверяю последние приготовления, и на душе у меня — праздник. Легкость, радость, предвкушение чего-то большого и хорошего.

Мы столько пережили, столько преодолели… Неужели Фортуна наконец-то повернулась к нам своим… э-э-э… привлекательным фасадом?

И вот, когда до отправки первого каравана остается всего пара дней, в Нортвуде снова раздается этот леденящий душу звук.

Сигнальный колокол.

Тревожный, надрывный, бьющий по нервам.

БАМ! БАМ! БАМ!

У меня все внутри обрывается. Сердце делает кульбит и проваливается куда-то в пятки.

Опять⁈ Только не это! Только не сейчас, когда все почти готово!

Все хорошее настроение, вся эйфория от недавних успехов — как рукой сняло. Внутри все сжимается от дурного предчувствия.

Ну почему, почему каждый раз, когда кажется, что мы вот-вот выдохнем спокойно, случается какая-нибудь очередная подстава⁈

Я вылетаю из особняка, на ходу накидывая плащ. Тиарен и Льюис — уже на ногах, их лица напряжены.

Мы несемся к складу, уже зная, что увидим. Или, вернее, опасаясь увидеть.

В голове одна мысль: «Пожар? Неужели опять пожар!»

Страх липкой волной захлестывает меня, грозя парализовать.

Но, подбегая ближе, мы видим совсем другую картину. Дыма почти нет, лишь тонкая струйка вьется над крышей склада. А у самых ворот Горгон и его люди уже скручивают двух… нет, трех каких-то личностей.

Рядом валяются брошенные факелы и несколько разбитых глиняных горшков, от которых несет маслом.

— Поймали, леди Айлин! — кричит мне Горгон, тяжело дыша. — Едва успели! Пытались поджечь!

Я останавливаюсь, пытаясь отдышаться. Сердце колотится как сумасшедшее. Облегчение — такое огромное, что ноги подкашиваются — смешивается с яростью. Снова поджог! Да сколько можно⁈

— Кто они? — выдыхаю я, подходя ближе и разглядывая задержанных.

И тут меня ждет еще один удар. Я ожидала увидеть наемников барона, каких-нибудь головорезов с волчьими взглядами. Но передо мной… местные.

Старуха Эгла, тихая, боязливая вдовушка, которая всегда всем мило улыбается. Молодой Гейл, крепкий фермер, который еще вчера помогал нам грузить мешки с мукой на склад, и еще один работяга, трудолюбивый Йен, ничем не примечательный на первый взгляд, но который с готовностью помогал отстраивать площадь после пожара и собирать урожай.

Да быть не может! Чтобы они пытались поджечь склад? Наш общий склад, где хранится результат трудов всей деревни⁈

— Вы⁈ — у меня вырывается возглас изумления и… какой-то горькой обиды. — Как… как вы могли?

Старуха Эгла с угрюмой досадой сплевывает мне под ноги. Парни прячут глаза, бубнят что-то нечленораздельное.

Допрос проходит быстро, прямо тут. Они и не отпираются особо. Да, барон Вилфорд. Да, заплатил. Хорошо заплатил.

— Но зачем⁈ — я не выдерживаю, подхожу к ним вплотную, заглядывая в их тусклые, равнодушные глаза. — Вы же знаете, что он хочет сделать с Нортвудом! Он же затопит все! Ваши дома, ваши поля… все пойдет под воду! Вы что, не понимаете⁈

— А нам плевать! — вдруг злобно выкрикивает Йен, — Дыра этот ваш Нортвуд! Был дырой, дырой и останется! Никакая твоя кукуруза хваленая, никакая косметика этого не изменит!

— Точно! — поддакивает старуха Эгла, возмущенно вскидывая дряхлый подбородок. — Пусть хоть горит, хоть тонет! Нам барон обещал переселить в хорошее место, в его землях. И денег дал! А тут что? Грязь да нищета! Я всю жизнь в ней провела, не хочу в ней и помереть!

Я слушаю их, и у меня внутри все холодеет. Какая-то черная, ледяная пустота разрастается в груди. Им… им просто все равно. Все мои усилия, все планы, все надежды… для них это пустой звук.

Они готовы сжечь собственный дом, предать своих соседей… ради денег и призрачной надежды на «хорошее место» у барона.

Это удар под дых. Такой сильный, что на мгновение перехватывает дыхание. Я чувствовала злость на барона, на целителей-интриганов, на разбойников. Но это… это другое.

Это предательство своих. И от этого почему-то особенно больно. Настолько больно, что я больше не могу продолжать допрос и отхожу в сторону. Зато, за дело принимается Горгон, который не стесняется в выражениях и всерьез берется за эту троицу. В итоге, через несколько минут, когда их, наконец, уводят со связанными руками, ко мне подходит Горгон.

— Леди Айлин, — обращается ко мне он, голос звучит жестко. — Во время допроса один из этих остолопов проболтался еще кое о чем. Похоже, у барона Вилфорда были и другие планы на случай, если поджог не удастся. Они должны были устроить засаду на караваны. Прямо здесь, на выезде из Нортвуда.

— Что⁈ — я чувствую, как кровь стынет в жилах. — Засаду? Но как?

— Именно, — кивает Горгон. — Они должны были ночью спрятать в лесу несколько бочонков с горючей смолой и воспламеняющимися артефактами. Чтобы уж наверняка. Но где именно эти бочки и сколько еще человек может участвовать в их заговоре не сказали — то ли не знают, то ли не хотят выдавать. Сказали только что к ним накануне должен был прийти человек от Вилфорда, который должен все проконтролировать лично.

Вот это уже не просто мелкая пакость. Это серьезная угроза. Если они подожгут лес, наши караваны окажутся в ловушке.

— Немедленно обыскать всю деревню! — приказываю я Горгону. — Каждый дом, каждый сарай, каждый погреб! И все подходы к дороге! Нужно найти эти бочонки и любые другие следы подготовки к засаде! И этого… человека Вилфорда… взять живым!

Горгон отдает команду, и его солдаты разбегаются по деревне. Начинается тотальный обыск. Я понимаю, что это вызовет недовольство у многих жителей, а потому первым делом связываюсь с Гарретом, объясняю ему всю серьезность ситуации, чтобы он успокоил местных и передал что это вынужденная мера, что без этого сейчас никак. Надо действовать жестко и решительно, ведь на кону — не только безопасность наших караванов но и, возможно, жизнь наших людей.

Начинаются обыски, Атмосфера в Нортвуде становится гнетущей, тяжелой. Проходит несколько часов напряженного ожидания. Я мечусь по кабинету, не находя себе места. Тиарен пытается меня успокоить, но я его почти не слышу.

Мысли постоянно возвращаются к словам этих… предателей. «Дыра этот ваш Нортвуд…» Неужели они правы? Неужели все мои усилия напрасны?

Проходит несколько часов. Уже начинает смеркаться, когда наконец, дверь открывается, и входит Горгон. Лицо у него усталое, но какое-то… странное. Задумчивое.

— Ну что? — бросаюсь я к нему. — Нашли?

— Бочонки со смолой мы нашли, леди Айлин, — докладывает он. — Были раскиданы по всему Нортвуду. Некоторые даже прятали у соседей под видом меда или сиропа. То есть, даже те люди, которые хранили их у себя, на самом деле не знали что это. Всю эту дрянь мы уже собрали. Человека Вилфорда пока не видать, но мы выставили наблюдателей возле домов предателей. Не проскочит.

— Слава богу! — выдыхаю я с облегчением. — Значит, караваны могут отправляться?

— Думаю, да. Хотя… есть кое что еще, о чем я сначала хотел бы вас предупредить, — хмурится Горгон. — Во время обыска мы нашли кое-что странное. Совсем не то, что искали.

— И что же это? — спрашиваю я, чувствуя новый прилив тревоги. — Оружие? Еще горючее?

— Нет, леди, — Горгон непривычно мнется. — Вам лучше самим увидеть.

Я нервно сглатываю.

— Хотя бы скажи с чем это связано. С бароном Вилфордом или Нортоном?

— Боюсь, что ни с тем ни с другим. Помните, леди, вы просили обращать внимание на людей, про которых кажется, что все знают этого человека, но при этом никто не может вспомнить о нем ничего конкретного? Думаю, мы, наконец, поняли что вы имели в виду.