Глава 53

Этот голос… этот рык, полный злорадства и неприкрытой угрозы, этот звериный запах…

Боже, нет! Нортон!

У меня внутри все обрывается, превращаясь в ледяную крошку. Сердце колотится где-то в горле, грозя выпрыгнуть. Ноги мгновенно становятся ватными, отказываясь подчиняться.

Но тут же, сквозь липкий, парализующий ужас, пробивается вспышка отчаянной, злой ярости.

Ну почему, почему он так ко мне прицепился⁈ Что я ему сделала⁈ Вернее, что ему сделала Айлин, чье тело я теперь вынуждена таскать на себе, собирая все шишки⁈

Я снова дергаюсь, пытаясь лягнуть его по голени, вырвать руку, зажимающую мне рот, чтобы закричать, позвать на помощь.

Но он — оборотень.

Даже в своем человеческом обличье его сила чудовищна. Он как скала, несокрушимая и безжалостная. Все мои отчаянные попытки вырваться — как комариный писк, как трепыхание бабочки в паутине.

Бесполезно.

Нортон рывком разворачивает меня и с силой впечатывает спиной в ствол ближайшего дерева. Грубая, шершавая кора тут же впивается в кожу сквозь тонкую ткань платья, оставляя на ней невидимые, но ощутимые царапины.

Нортон нависает надо мной, его огромное тело почти полностью закрывает мне обзор. Лицо его искажено яростью, глаза горят недобрым желтым огнем, как у дикого зверя, загнавшего свою добычу.

— Я долго ждал этого момента, Айлин! — шипит он, и его горячее, прерывистое дыхание обжигает мне щеку. Я чувствую, как сильно колотится его сердце. — Ждал, когда ты наконец-то останешься одна, без своих цепных псов! Теперь ты мне за все ответишь!

Его пальцы, держащие меня за талию, стискивают меня с такой силой, что перед глазами вспыхивают бордовые круги, а боль завладевает всем моим тело.

— За что?.. — едва нахожу в себе силы выдохнуть я, — Что такого я тебе сделала?

— Ах ты спрашиваешь за что? — рычит он.

А, потом еще сильнее вжимает меня в дерево и наклоняется к самому уху, чтобы прошипеть:

— Для начала, за предательство! — каждое его слово — как удар хлыста. — За то, что посмела пойти против меня! За то, что решила обмануть меня и нацелилась на то, что тебе никогда не принадлежало и принадлежать не будет!

Паника снова подкатывает к горлу, сводя меня с ума.

Какая несправедливость! Он же меня так прикончит, будучи уверенным в том, что перед ним все та же Айлин, которую он знал. Какая злая ирония…

Вот так влипнуть из-за банальной случайности — просто оказавшись не в том месте и не в то время. И я сейчас говорю даже не о моем попадании в этот мир. А о том, что Рейнар сослал меня в Нортвут, где Нортон Блэк планировал добраться до этой проклятой гробницы. А Нортон, увидев меня здесь, сразу же напридумывал себе всего что только можно.

Прямо как с Маргарет.

И теперь, ровно тоже самое происходит и со мной.

— Нортон, подожди! — мой голос срывается от того, что он перехватывает меня за горло, — Ты… ты все неправильно понял… это просто недоразумение… Я… я вообще не знаю, о чем ты говоришь…

Он презрительно хмыкает, его глаза опасно сужаются, превращаясь в две раскаленные щелочки.

— Ошибка? Недоразумение? Не знаешь о чем говорю? — его голос сочится ядом, как из пасти гадюки. — Ты всегда была превосходной актрисой, Айлин. Умела играть и невинность, и слабость, и отчаяние. Но меня ты не проведешь! Я вижу тебя насквозь! Думала, сможешь использовать меня, как какую-то разменную монету, а потом выбросить, как ненужную вещь, и забрать все себе? Ухватить самый лакомый кусок? Наивная, глупая дура!

Он наклоняется еще ближе, и я чувствую исходящий от него звериный жар, запах пота и какой-то дикой, необузданной ярости.

— Может, это освежит твою память, змея? — его голос внезапно становится тише, почти шелковым, вкрадчивым, но от этого еще более жутким, пробирающим до самых костей.

Прежде чем я успеваю что-либо сообразить, осмыслить его слова или хотя бы попытаться увернуться, его губы накрывают мои.

Поцелуй — грубый, требовательный, почти яростный. Он не спрашивает разрешения, он просто берет. Он пахнет лесом, кровью, потом и чем-то еще, диким, первобытным, от чего у меня все внутри сжимается от отвращения и страха.

Я замираю на мгновение, ошарашенная такой внезапной, такой… животной близостью, а потом пытаюсь вырваться с удвоенной яростью. Я вцепляюсь обеими руками ему в лицо, раздирая ему щеки ногтями, но его это не только не останавливает, а будто бы даже подстегивает.

Все что со мной сейчас творится совершенно не похоже на тот едва случившийся поцелуй с Рейнаром, от которого у меня порхали бабочки в животе и сладко замирало сердце.

Это другое. Это — как удар, как вторжение, как осквернение. Я чувствую вкус его гнева, его горечи, его… какой-то застарелой обиды? И еще чего-то, чего я не могу понять, но что заставляет меня содрогаться и пытаться освободиться.

Его рука, державшая меня за талию, как железный обруч, перемещается выше, пальцы грубо впиваются в мои волосы, с силой заставляя запрокинуть голову, подставляя шею под его взгляд.

Я пытаюсь оттолкнуть его, упереться руками в его широкую грудь, но он только сильнее прижимает меня к шершавому стволу дерева, так что я почти не могу дышать.

И в этом грубом, собственническом, почти зверином поцелуе есть что-то… странное. Какая-то едва уловимая нотка растерянности, промелькнувшая на его лице перед тем, как он впился в мои губы. Словно он ожидал совершенно другого отпора, другого вкуса, другой… Айлин.

Словно он сам был удивлен своей реакцией или… или моей?

Но самое странное происходит потом!

Внутри меня что-то… взрывается.

Не боль, не страх — что-то другое.

Словно от его грубого поцелуя, от этого первобытного контакта, в теле Айлин, которое теперь мое, просыпается нечто древнее, дремавшее до сих пор.

Какая-то чужая, но невероятно сильная эмоция, ответная волна… чего? Ярости? Страсти? Узнавания?

Я не понимаю.

Но это ощущение настолько мощное, что у меня темнеет в глазах.

Мир перед глазами меркнет, звуки взрывов, рык Нортона — все тонет в нарастающем гуле. А вместо этого передо мной, как в калейдоскопе, начинают мелькать яркие, рваные картинки.

Такие же, как тогда, когда я коснулась оберега Нортона, но теперь… теперь они другие. Более четкие. Более личные.

И я с ужасом понимаю, что вижу… Айлин.

Ее прошлое. Ее тайны.

Первая вспышка — глухая, затерянная в лесах деревушка.

Ночь.

Полная, почти нереально огромная луна заливает поляну мертвенно-бледным светом. В центре поляны жарко пылает костер, отбрасывая на грубые лица собравшихся людей причудливые, пляшущие тени.

Мужчины, одетые в шкуры диких зверей, с волчьими глазами, полными первобытной ярости, грубо тащат к костру молодую девушку. Айлин. Она выглядит моложе лет на пять, чем сейчас, ее лицо искажено ужасом, она отчаянно вырывается, но ее держат крепко.

Ее подводят к высокому, широкоплечему мужчине, стоящему у самого огня. Нортон. Тоже моложе, но уже с той же хищной усмешкой на губах. Он хватает Айлин за волосы, запрокидывает ей голову, впивается в ее губы долгим, грубым, собственническим поцелуем.

А потом, под одобрительный рев толпы, валит ее на грубо расстеленные на земле медвежьи шкуры. В воздухе висит тяжелый запах ярости и страха.

Что это за дикость⁈ У меня внутри все переворачивается от омерзения.

Но картинка почти сразу же сменяется.

Теперь я вижу полутемную, тесную хижину, затерянную где-то в глуши. Стены увешаны пучками сушеных трав, костями животных, какими-то странными, вырезанными из дерева амулетами. В центре, на низком табурете, сидит древний, как сам лес, шаман.

Его кожа — как сморщенная, потрескавшаяся кора, волосы — спутанная белесая пакля, а глаза… глаза горят недобрым, всевидящим огнем.

Шаман протягивает Айлин чашу с какой-то темной, вязкой жидкостью. Айлин неохотно пьет, и ее лицо искажается от боли и отвращения. Ее тело бьется в конвульсиях, она кричит, извивается на земляном полу хижины.

А потом… вокруг нее вспыхивает зеленоватое, нездоровое сияние.

Ее магия.

Но она… она кажется другой. Более яркой, более мощной, чем должна быть. Словно ее искусственно «накачали», как дешевый воздушный шарик перед ярмаркой.

Новая вспышка.

Роскошный бальный зал, повсюду блеск и лоск, сверкающие хрусталем люстры и блестящие драгоценности на шеях знатных дам. Оркестр играет какой-то бравурный танец.

Айлин, в ослепительном платье, с высокой прической, украшенной перьями, кружится в танце с высоким, темноволосым мужчиной.

Рейнар. Он все так же красив, и на его лице — заинтересованность, смешанная с легким удивлением. Я вижу момент, когда их магия «резонирует» — его мощная, чистая, драконья сила встречается с ее искусственно усиленной, яркой, но какой-то… фальшивой аурой.

Рейнар явно впечатлен. Он говорит что-то Айлин, отчего та отводит глаза и натянуто улыбается. А потом, когда танец заканчивается, Рейнар наклоняется и касается губами ее руки.

И последняя, самая мучительная картинка.

Айлин лежит на той самой роскошной кровати, на которой я очнулась в этом мире. Она бледна, как полотно, ее губы искусаны в кровь, глаза лихорадочно блестят.

Она бредит, мечется из стороны в сторону, ее тело сотрясает озноб.

Яд.

Тот самый яд, который ей подлила Изольда.

Но я чувствую, что дело не только в нем. Тело Айлин, ослабленное теми странными, неизвестными отварами шамана, которые, возможно, давали ей временную силу, но подтачивали ее изнутри, просто не могло бороться. Яд лишь ускорил неизбежное. Он наложился на уже существующую слабость, на ту хрупкость, которую скрывала фальшивая магическая мощь.

Айлин была обречена еще до яда… просто не знала об этом. Или не хотела знать.

Она умирала долго и мучительно, проклиная всех и виня всех в собственной гибели.

Видения исчезают так же внезапно, как и появились. Я снова чувствую шершавую кору дерева за своей спиной, тяжелое дыхание Нортона перед своим лицом, его пальцы, все еще сжимающие мою талию. Голова кружится, к горлу подступает тошнота.

Осознание обрушивается на меня, как бушующий ледяной поток. Холодный, беспощадный, убивающий всякую надежду.

Ужас от осознания всей правды, которая была скрыта от нас все это время, настолько сильный, что на мгновение я забываю даже о собственной опасности. О том, что Нортон все еще держит меня.

Все моментально встает на свои места, — все вопросы, на которых мы никак не могли найти ответы — но от этой внезапного откровения становится только хуже.

Мы все — Рейнар, Тиарен, Корвус, я — мы даже не представляли, насколько глубока эта кроличья нора.

Насколько все… ужасно. И опасно.