Глава 7 · ПОЭТИЧЕСКОЕ ВДОХНОВЕНИЕ

— Да кто так цитирует? Какой кошмар! Сядьте, прямо сейчас сядьте, тэа!

Когда наш преподаватель волновался, он всегда коверкал ударения.

Эстела, читавшая стихи проникновенно и с чувством, периодически переходя на натужный бас, обиженно вздернула нос и, усевшись на стул, демонстративно отвернулась от учителя стихосложения.

— Это великие строчки величайшего произведения! Вы должны проникнуться, вы должны ощутить стремительный полет пера, почувствовать, чем поэт дышал. О, вы меня убиваете!

Поэт, написавший великие строчки, был большим любителем винного зелья, и дышал он чаще винными парами, но такой момент не смутил нашего учителя.

— Тэа Гиса, прочитайте нам! — Он махнул рукой и упал на стул, запрокинув голову и обмахиваясь кружевным платочком. Большой любитель всевозможных театральных эффектов, арис Гийон едва ли не падал в обморок каждый раз, стоило лишь подзабыть одно слово из его любимых поэм. Он свято верил, будто на светских приемах мы только и будем, что, блистая эрудицией, беспрестанно читать поклонникам стихи, хотя по традиции полагалось бы наоборот.

Будучи мужчиной изящного телосложения, весьма легким и воздушным, он постоянно следил за своим весом, а наши модницы именно к нему обращались за советом или консультацией относительно популярных диет. Видимо, арис полагал, что, превысив установленную норму, он не сможет «парить» во время чтения самых возвышенных поэм. И так и норовил оторваться от земли, когда услаждал наш слух новыми стихами, особенно своего сочинения. То есть вытягивался в струнку, поднимался на носочки и тонким голосом принимался делиться с миром очередным шедевром.

— Ах, нет, все не так! О, вы меня убиваете! Слезы, вы слышите, в этих строчках звучат слезы.

— Что же мне, расплакаться, арис? — не выдержала читавшая с выражением и без ошибок Леанна Гиса. Наша самая большая любительница поэзии. Она могла процитировать наизусть не менее тридцати поэм.

— Всхлипни пару раз, — шепнула с задней парты Эстела, — он и растрогается.

Шептала наша веселушка тоже басом, а потому арис открыл один глаз и укоризненно повел им в сторону подсказчицы.

— Что за нравы! Что за класс! Какая приземленность! Вот у гимназистов совсем другое дело. Слышали бы вы, как проникновенно цитирует великие строки теон Венсан. О! Этот юноша одарен от природы. И как приземленно и пошло это выходит у созданий, которые должны вдохновлять мужчин на поэмы. Ах, я убит, изничтожен.

И он схватился за голову, словно та раскалывалась от невыносимой мигрени, спровоцированной такими бездушными мучительницами, как мы.

Прикрыв глаза и помахав со стоном рукой в воздухе, словно нащупывал невидимую нить, за которую дернешь, и немедленно отыщешь среди полных бездарностей хоть одну, способную выдать нечто достойное, арис Гийон протяжно выдохнул:

— Тэа Эста, прочтите.

Признаюсь, что смутилась. Даже общение с моим вдохновенным поклонником теоном Венсаном, регулярно радовавшим стихотворными сочинениями, не способствовало особой любви к поэзии. Я наизусть цитировать и не бралась, а потому подхватила открытый на нужной странице томик стихов, вышла вперед и, встав перед классом, стала читать.

Арис Гийон приоткрыл глаза и сосредоточил их… хотелось бы сказать, на моем лице, но взгляд определенно приковался ниже. У меня даже складывалось впечатление, что после падения того шкафа перед мысленным взором впечатлительного преподавателя постоянно стоял белоснежный легкий наряд с откровенным декольте и разрезами до самых бедер. Боюсь, даже сейчас он видел на мне не ученическое платье.

Учитель вдруг подскочил и взмахнул руками, а я мгновенно замолчала. Кажется, на него напал тот самый приступ вдохновения, когда он выдавал новые шедевры собственного сочинения благодарным слушателям, сплетая их словно из воздуха. Ожидая творческого взрыва, я отступила подальше.

Взрыв грянул:

…Цахарис, ведь действительно вспомнил.

…Мрак! Ткань даже не просвечивала!

Я краснела, девчонки еле сдерживали смех, прекрасно понимая, чем навеяны шедевральные строки, а поэт живописал, точно художник по холсту. Воображением наш впечатлительный стихосложенец отличался богатым, по крайней мере, увидеть меня в образе «и ничего на теле нет» мог исключительно одаренный буйной фантазией мужчина. В этот миг с благодарностью вспомнила теона Венсана, читавшего свои сочинения лично мне, а не всему классу. Хотя подозреваю, кумиром в сочинительстве ему служил именно арис Гийон. Иначе к чему это частое упоминание персей и прочих частей тела? Вот что бы сделалось с бедным поэтом, впечатлившимся видом совершенно простого по крою платья, наблюдай он девушек в купашках? Это тен Лоран тогда бровью не повел, а с Гийоном мог сердечный приступ приключиться.

Закончив вдохновенную декламацию, учитель ждал реакции зала, и все конечно же зааплодировали, заглушая громкими хлопками приглушенные смешки.

Совершенно счастливый преподаватель подскочил ко мне, видимо желая разделить оглушительный успех со своей музой, и, схватив за правую руку, в совершенном ликовании вздернул ее выше. Через секунду он вытаращил глаза, широко раскрыл рот, а после с громким стуком повалился на пол.

Аплодисменты стихли мгновенно. Девушки привстали за своими столами, пораженно глядя на потерявшего сознание учителя.

— Он в горячке вдохновения свалился?

— Все силы растратил, бедняга.

— Снова притворяется?

— Какие вы жестокосердные! — Леанна Гиса подбежала к любимому учителю и похлопала того по щекам. Гийон приглушенно застонал, но глаз не открыл. — Надо кого-нибудь позвать.

Сообразив, что по соседству проходит урок у Аллара, я первая рванула в коридор и добежала до следующей двери.

Олайош выглянул наружу, увидел штук семь гимназисток (девчонки нагнали меня и теперь галдели все разом), извинился перед своими ученицами и последовал за нами в класс стихосложения.

Присев на корточки, он внимательно осмотрел бедного Гийона, после чего крепко ухватил того за грудки, привел в сидячее положение и прислонил спиной к стене.

— Сейчас оклемается, — заявил он нам, а после потребовал объяснений случившегося.

— Он просто читал стихи, — загалдели девчонки.

— Ага, про Маришку читал, — внесла уточнение Селеста.

— Про Маришку? — Аллар серьезно взглянул на меня.

— Он посвятил стих одному платью, в котором меня видел, а в конце подбежал, сжал мою ладонь и поднял наши руки, после чего лишился сознания.

— За какую схватился?

— Эту. — Я протянула руку и отметила быстрый, но пристальный взгляд Аллара на кольцо, повернутое символикой к ладони.

— М-да, кому ребра переломает, он молчит, а кого магией кольнет слегка, так сразу сознание теряет, — негромко пробормотал Олайош, после чего во весь голос заявил: — Красавицы, урок окончен. Вашему преподавателю нужно время, чтобы выйти из творческого экстаза. Переволновался бедняга.

Кто-то снова захихикал, а Леанна зашикала на насмешниц. Сеша толкнула меня плечом и прошептала на ухо: «Маришка, я мечтаю найти место, куда эти платья спрятали, и все-таки выйти в них на выступление». Рассеянно кивнув на замечание подруги, я наблюдала, как Аллар поднимает шатающегося учителя на ноги, а сама размышляла над его словами.

— Что вы сказали про ребра и магию? — задала вопрос.

— Болтал просто, — беззаботно отмахнулся Олайош и усадил стонущего Гийона на стул.

Я не стала приставать и просить объяснений, а решила дождаться сегодняшней консультации. У меня к Аллару скопилась целая масса вопросов.

Охранные чары пропустили в преподавательскую башню, отозвавшись на магический таймер, сразу же испарившийся с запястья. Раздумывая, с чего бы начать расспросы, я прошла мимо нескольких дверей и неожиданно обнаружила себя напротив кабинета, в котором вел консультации Эсташ. Постояла минуты две, соображая, что пришла не на тот этаж, и со вздохом повернула обратно к лестнице, пару раз обернувшись (вдруг тен Лоран выйдет в коридор и я увижу его разочек).

— Проходи, Мариона.

В уютной комнатке уже витал аромат чая, но любимый преподаватель был непривычно серьезен. Обычно он встречал меня с ласковой улыбкой и приглашал разлить горячий напиток. Сейчас Аллар просто кивнул на маленький столик, на котором уже стояли две чашки, а над ними поднимался пар.

— Ну присаживайся.

Я отыскала глазами любимую мягкую подушку, всю расшитую цветами, которую выбирала всегда (это была изящная работа сабен Аллар, и подушку Олайош очень берег, но позволял именно мне ею пользоваться). Она оказалась на месте, хотя я уже опасалась не найти. Подложив под спину, взялась за изогнутую ручку хрупкой фарфоровой чашечки.

Олайош присел напротив, тоже взял чай, пригубил, но при этом на меня не смотрел и это было как нож в сердце. Чтобы обожаемый учитель вот так демонстрировал холодность…

— Вы не хотите разговаривать со мной? — Голос задрожал, капли чая расплескались по гладкой лакированной столешнице.

— Зачем же я тебя пригласил, как не разговаривать?

— Злитесь на меня? Из-за Эсташа?

— Тен Лорана, девочка, он ведь преподаватель. Ни к чему в ваших отношениях излишняя фамильярность.

— Вы тоже можете быть жестоки и ужасно равнодушны, арис Аллар, как и все защитники? Я этого не знала. За что вы меня сейчас наказываете?

Он молча смотрел на меня несколько долгих минут, потом горько вздохнул и опустил голову. На высоком лбу вдруг отчетливо обозначились морщины.

— Так тяжело, Маришка, любить двоих людей и разрываться между ними. Я тебя как увидел в холле, маленькую девочку, пришедшую в эту школу, среди расфуфыренных сверстниц с их лощеными богатыми родителями, такую растерянную, но пытающуюся скрыть страх и панику. Как ты стояла, худенькая, хрупкая, гордо держала спину и смешно запрокидывала голову. У меня даже сердце екнуло в тот момент, так и полюбил с первого взгляда упрямую, решительную и искреннюю малышку.

Я тоже очень хорошо помнила тот день и высокого мужчину в форме преподавателя. Он подошел ко мне и спросил: «Ты не заблудилась, малышка? Хочешь, провожу?» Мне он показался удивительно добрым для учителя, а вокруг его теплых карих глаз собирались ласковые морщинки.

— Скажи мне, Мариша, неужели за эти годы, когда ты выросла и превратилась в красавицу, еще и научилась играть чужими сердцами?

Теперь я молчала и ждала последующих слов. Ответом послужило лишь то, что не отвела взгляда и не пыталась скрыть своих чувств.

— Вижу, не научилась. Тебе тоже больно, Маришка. Однако и слепому ясно, что жених неравнодушен к тебе…

— Я не сразу узнала о помолвке, — прервала Олайоша.

— Тебе ее навязали? — тут же ухватился за мои слова проницательный Аллар.

Губы помимо моей воли произнесли «нет», и даже рука не слушалась, когда на столе я попыталась вывести «да». Ведя пальцем мокрую дорожку, я сумела лишь повторить «нет» на гладкой столешнице. А впрочем, еще раньше, когда пробовала написать отцу, у меня тоже не вышло признаться.

— Ясно, договорная помолвка. Что ж, обычное дело в нашем государстве. Одна семья заключает помолвку с другой, это не столько касается детей, сколько их родителей. Но кольцо ты приняла добровольно?

— Добровольно.

— Так зачем позволила другому мужчине обнимать себя? Знаешь, Маришка, одно дело, если понимаешь опасность, а другое, когда даже не делаешь попытки защититься, полностью открываясь чувствам.

— Я не знала о свойствах кольца в тот момент, не знала, что оно… — попыталась сказать «подарено в честь обручения», но снова не сумела. — Что оно может причинить вред.

— Понимаю. Нет смысла идти против воли родителей, когда решение разумно и выгодно всем. Раз нельзя выбрать одного, приходится соглашаться на другого. Полагаю, с мужем вы поладить сумеете, и это лишь временная слабость с твоей стороны. Это легко объяснить, ведь все мы были молоды когда-то. Но это действительно твой выбор?

Отчего же он ставит вопросы подобным образом? Ведь на них невозможно ответить так, чтобы он догадался об истинном положении дел, просто язык не поворачивается. А самое худшее, я не могла назвать имени жениха. Ведь Аллар бы непременно заподозрил, что не в моих правилах соглашаться на помолвку с еще женатым мужчиной. Не понимаю, как Орсель это сделал, но все слова, хоть каким-то образом касающиеся разоблачения его интриги, попросту застывали на языке и не произносились вслух.

— Это мой выбор, — ответила так, как было закреплено клятвой сенатору. — Однако будь у меня возможность, отложила бы помолвку. — Все, что удалось произнести.

— Почему?

Пришлось ответить вопросом на вопрос:

— Что вы знаете о сенаторе Орселе?

— Вопрос хороший. Понимаю, что тебя интересует их семья. Но о сенаторе, если исключить мои выводы и предвзятое отношение, невозможно сказать дурного слова. Идеальный политик, семьянин и отец. Сын достиг немалых высот, поскольку Орсель лично следит за успехами Арто. Сенатор всегда следует букве закона, не имеет ни единого пятна на репутации, заботливый муж, который вот уже долгое время печется о серьезно больной жене. Лучшие врачи, дорогостоящее лечение. Он практически идеален, Маришка. Но я не люблю Астаила, возможно, здесь просто сказывается моя предвзятость. По его вине пострадали дорогие мне люди. Ведь именно Орсель поднял законы, поставившие защитников в самые невыгодные условия. Хотя, опять же, сенатор ничего не нарушил, это его обязанность — заботиться о благе страны. Но есть ощущение, что он гораздо больше заботится о собственном благе и своих интересах. Только ощущение, Мариона, без доказательств.

Как жаль! Как обидно! Такого умного и сильного противника, как сенатор, представляется невозможным переиграть. Остается одна надежда на мои способности, если они вообще работают. Только меня бесконечно волновал такой вопрос:

— А как Эст… как арис Лоран себя чувствует?

— О Гийоне уже позабыла? — хитро прищурился Олайош.

Я покраснела и поспешила исправиться:

— Он в порядке?

— Оба замечательно себя чувствуют. Твое колечко начинено неслабой родовой магией. Именно глава рода, как я понимаю, наделил его такими свойствами, поскольку у разных артефактов различное влияние. Опять же Астаил действовал жестко. Никто не имеет права покуситься на принадлежащее их роду. Суть этой магии… — Олайош взял мою руку с кольцом, а когда я испуганно вскрикнула и попыталась ее отдернуть, быстро успокоил: — Не переживай, удар может испытать лишь тот, чьи мысли о тебе относятся хотя бы к разряду увлеченности. Тут еще важна твоя реакция. Когда отвечаешь взаимностью, удар тем сильнее, чем сильнее ответ. Если равнодушна, только магией уколет, словно иголочкой.

— Но арис Лоран и арис Гийон…

— Да, знаю. Один вида не показал, другой грохнулся в обморок. Про Эсташа не хочу говорить, думаю, сама понимаешь, а про нашего поэта говорить нечего. Слишком впечатлительная натура. Преисполнился вдохновения и не самых скромных мыслей, временно, конечно. Вообразил тебя девой из грез, сам себе поверил, а когда дотронулся, схлопотал слабый магический заряд. Он больше от испуга и неожиданности свалился, поскольку повреждений никаких.

У меня никак не шло из головы замечание, сделанное Алларом еще в классе. Значит, когда положила ладонь с кольцом на грудь Эсташа, защитника как раз и настиг удар, и он понял, что я помолвлена с другим. И поскольку ощущения и чувства были настолько сильны, что я себя даже не контролировала, ему пришлось намного хуже, чем Гийону. И Олайош не просто так бросил свое замечание, он хотел, чтобы я об этом узнала.

Пока размышляла обо всем, опустив голову, Аллар за мной наблюдал, а потом вдруг сказал:

— Защитники любят отчаянно, знаешь? Они не люди и не испытывают сомнений в чувствах, не колеблются и никогда не играют. Не бегают от предмета страсти, не могут передумать и изменить своему влечению, если вдруг узнали что-то, способное разом остудить привязанность обычного человека. Для них такого не бывает. Поэтому, если обрубать связи, то делать это надо сразу и навсегда или же не начинать.

— Они могут запретить себе чувствовать?

— Сложно запретить, если уже почувствовал, — слегка улыбнулся Олайош, — но можно закрыться, притупить остроту эмоций, если не вышло помешать им возникнуть.

— Закрыться щитом? И это со всеми работает?

— Почти.

— А с кем нет? Вы как-то упомянули о жрицах, расскажете сейчас о них?

Олайош задумался на миг и кивнул.

— Хочешь прогуляться по крышам?

С Алларом мне не страшно было даже прыгнуть в ущелье, поэтому согласилась не раздумывая.