2. Виктория

Поезд прибывает строго по расписанию.

Утро. Шумное, апрельское, неожиданно холодное. Зябко кутаюсь в курточку, громыхая чемоданом по привокзальной площади, как мешком с костями.

Ну, здравствуй, большой город!

Город чужой. Негостеприимный. Злой. Равнодушный. Не прощающий ошибок. Не любящий слабых. Не верящий слезам.

Город, которому я не нужна.

Город, в котором мне некуда даже пойти. Он выплюнул меня, как ставшую невкусной жвачку. Но я приехала не покорять столицу. Вернулась не для того, чтобы кому-то что-то доказывать. Я приехала ради того, кто мне дороже всех на свете.

Алекс. Не знаю, получится ли у нас начать всё сначала, нужна ли я ему ещё — столько времени прошло с того момента, когда он меня ещё искал. Но я попробую. Даже не беременность — та веская причина, что у меня теперь есть, — тому виной. А робкая надежда, что даже если он выкинул меня из своего сердца и постарался забыть, моей любви хватит на двоих.

Если я нужна ему — я буду рядом. Если получится — солнцем, а если нет — то просто тенью. Уж чего-чего, а упрямства мне не занимать.

На автобусной остановке полно народа. Суетятся, толкаются, опаздывают, дёргают детей, переставляют сумки, нервно смотрят на часы.

Отхожу со своим чемоданом в сторонку. Мне некуда торопиться. Мне негде даже остановиться в этом беспокойном городе. Благо, я знаю студенческое общежитие, в котором можно дёшево снять койку в гостинице для заочников. В его направлении и поеду. Мне бы вещи бросить, да чтобы ночью было где голову преклонить — большего и не надо.

Пропускаю первый набитый под завязку «аутобас». И когда на остановке становится свободнее, достаю телефон.

Открытый на букве «А» и зажатый в руке, он нагревается, а я всё не решаюсь позвонить.

Что я ему скажу? Как он ответит?

Волнуюсь так, что не могу вздохнуть. Но к чёрту сомнения! В конце концов, я просто попрошу о встрече. И всё. Делаю глубокий вздох полной грудью. Алекс. Пальцы предательски дрожат, но нажимаю на «вызов».

Стук собственного сердца заглушает длинные и такие долгие гудки.

«Возьми трубку! Ну, пожалуйста, возьми трубку!»

«Извините…» Гнусавый голос оператора рассыпает в прах мои надежды. Но я ещё не сдаюсь. Второй звонок, третий. Гудки идут, но он не отвечает. Сменил номер? Не слышит? Не хочет со мной говорить? Занят?

Мысли мелькают в голове, как в окнах домов — солнце, что взбирается всё выше по небосводу.

Нет. Тишина.

Услышать его голос и вот так просто с первой же попытки — не сильно ли я размечталась?

Что ж, ладно. Пусть. Дам ему время, особенно если он видел мой звонок.

Убираю в карман телефон. А вот и следующий автобус.

— Вика?!

Мужской голос звучит прямо у меня над головой, пока я наклоняюсь к своему чемодану. Да мало ли на этой остановке Вик.

— Беда!

А вот это уже серьёзная заявка на моё внимание. Разгибаюсь, но упираюсь взглядом только в грудь.

— Ну надо же! Беда, — чтобы увидеть, кто так рад меня видеть, приходится задирать голову повыше, потому что он нависает надо мной ещё и с бордюра.

— Кала… — сомневаюсь я. И Каланча — прозвище моего бывшего сокурсника и когда-то давно — лучшего друга — застревает на языке. — Калашников?!

— Вичка! — не дожидаясь разрешения, уже спрыгивает он и стискивает меня в объятиях такой силы, что у меня хрустят кости.

— Слава, прекрати, — задыхаюсь я, пытаясь вздохнуть. — Слава!

— Ви-и-ка! — ослабляет он свою бульдожью хватку, а потом, в порыве чувств обнимает снова. — Как же я рад тебя видеть!

К тому времени как он меня отпускает, я как раз провожаю глазами номер нужного автобуса, написанный на его заднем стекле.

— Второй автобус пропустила из-за тебя, — бью я его легонько в живот.

И автобус, конечно, жалко. Но это маленькая месть за то, что я всё же скучала по нему, когда на последнем курсе он нашёл себе девушку, и наша дружба завершилась. А потом мы закончили универ и совсем потерялись.

— О-о-ох, — кряхтит он, делано сгибаясь пополам и корчась. — А рука у тебя всё такая же тяжёлая, Матрёшка.

— А ты всё такой же балбес, — отмахиваюсь я от этого двухметрового блондина. Да, мы дружили и отлично ладили. Но эта его нарочитая любвеобильность, всегда меня бесила. Правда, хоть он и цеплялся к каждой юбке — меня это не касалось. Меня он опекал как старший брат. И это не обсуждалось.

— Неужели мы так долго обнимались, — оборачивается он, — что пропустили два автобуса? Слушай, а зачем нам вообще общественный транспорт? Куда бы ты ни ехала, я тебя подвезу.

И в этот раз, выпятив грудь, он по-хозяйски обнимает меня за плечи.

— Блин, Слава, ты уберёшь от меня свои руки? — сбрасываю я его накачанную ручищу. — Ни с кем меня не перепутал? И, конечно, никуда я с тобой не поеду.

— Ой, ой, ой, — корчит он свою смазливую рожу и подхватывает чемодан. — Не ссы. Поехали. Вот видишь, — показывает он мне через плечо безымянный палец, как «фак». — Я женат, между прочим.

— Сюда смотри, — догоняю я его и сую под нос свою окольцованную руку. — Я, между прочим, тоже замужем. И вообще, когда я тебя боялась, Калашников?

Я едва поспеваю за его широким спортивным пружинистым шагом.

Ох уж мне эти качки! Хотя Каланча раньше и баскетболом увлекался, и футболом, и бегом. И вообще толком не учился, только по разным соревнованиям ездил. Потому что при любом сборе всегда кричал «Я!» — и делал шаг вперёд.

— И кто же у нас польстился на эти кости? — закидывает он мой чемодан прямо в салон какой-то спортивной машинки такого ядовито-оранжевого цвета, что режет глаза, и такой маленькой для его исполинской фигуры, что я с трудом представляю, как он туда втиснется.

— А кто же у нас не побоялся прибрать к рукам такое похотливое чучело, как ты? Неужели Лана? Или Ляна? Прости, так и не запомнила её дурацкое имя.

И для него, конечно, не новость моё пренебрежение. Но мне правда было одиноко, когда его «настоящая любовь» из ревности стала устраивать истерики. И ради неё он перестал со мной общаться.

— Садись, хитрая рожа, — открывает он дверь, которая задирается передо мной вверх расправленным крылом. — Никогда нормально не ответит. Вечно всё вопросом на вопрос.

Показываю ему язык и прячусь в салоне.

— Куда едем? — качает он головой, устраиваясь за рулём. — На твою Алеутскую?

— Нет, в нашу общагу.

Его удивлённо взметнувшиеся вверх брови говорят красноречивее слов.

— Твой муж — студент? Малолетку, что ли, захомутала? — косится он, пока я отрицательно качаю головой. — Заочно учится?

И здесь у меня такой соблазн кивнуть, но я этого не делаю. Каланчу всё равно не обманешь, он всегда словно видел меня насквозь.

— Так, — недовольно поджимает он губы. И я хватаюсь за ручку, чтобы не влететь головой в боковое стекло — такой он закладывает вираж. — Ну рассказывай, Матрёшка, во что ты вляпалась.

— Господи, Слава, — запоздало тяну я за ремень безопасности. — Я уже и забыла, как же опасно ты водишь. И вообще давай поаккуратнее, я девушка беременная.

Пристёгиваюсь я вовремя. В этот раз он тормозит так, что, если бы не ремень, приборная панель оставила бы приличную шишку на моём лбу.

— Калашников, чёрт побери! Высади меня, я лучше на автобусе доеду.

— Спокойно мать, — подмигивает он. — Вернее, будущая мать. Доставлю в лучшем виде, — и, расправив плечи, словно он приготовился к приятному времяпровождению, добавляет: — Давай рассказывай! И пока всё не расскажешь, так и будем кататься по городу, имей в виду.

Ну вот и как с ним спорить, с этим обормотом?

Выкладываю всё, как на исповеди.

— И ты продала квартиру, чтобы заплатить за операцию? — хмурится он.

— И отдала ему долг, который считала своим, — киваю.

— Как это похоже на тебя, Вик, — он вздыхает сокрушённо, с глубоким знанием моего характера. Искренне. — Вспылить. Наделать глупостей. Пожертвовать всем, чтобы позаботиться о тех, кто тебе дорог. И цена не имеет значения. Значит, ты теперь замужем за Бергом?

— А может, уже и нет. Может, документы о разводе дожидаются меня в почтовом ящике, я просто ещё не знаю об этом.

Вытаскиваю из кармана телефон. Нет, он не сел, просто молчалив, как и прежде.

— Не отвечает?

— Гудки проходят, — чутко прислушиваюсь, словно могу услышать, что происходит там на другом конце. — Но трубку он не берёт.

— Звони в офис, на работу, домой. Где он там ещё у тебя может быть? Я за всей этой вознёй с «Айсбергами» не следил, но в новостях порой натыкался. Видел только воочию, как ближайший к моему дому клуб горел.

— Бесполезно, — откидываюсь я на спинку сиденья, когда ни один номер «Гладиатора», указанный на сайте, так и не отозвался.

— Поехали, значит, лично его навестим, — разворачивает он машину быстрее, чем я успеваю возразить.

— Нет! Нет! Слава, нет! — только его жёсткая рука, преградившая путь, не позволяет мне вцепиться за руль, и тогда я впечатываю пальцы в его железное предплечье. — Я никуда с тобой не поеду! Ты не представляешь, какой он ревнивый!

— Ну, расскажи мне ещё, что такое ревность, — усмехается он и вида не подаёт, что от моих ногтей ему приходится не сладко. — Срать! Ты не потащишься туда на метро. А если там всё закрыто?

— Потащусь! Плевать! Хоть на край света потащусь за ним. Пешком.

— Припрёт — ради бога! И без меня. А пока домчу тебя с ветерком, — включает радио и демонстративно потирает оставшиеся на руке следы этот сраный альфа-самец. — Расслабься и получай удовольствие.

— Я тебе уже говорила, что ты меня бесишь? — зло складываю на груди руки, пока по радио звучат позывные.

— Раз сто, каждый день. И это только за первый курс, — лыбится он.

— Подожди, — обрываю я его на полуслове, вслушиваясь в бодрый голос ведущего. — Сегодня двадцать седьмое апреля?

— А ты с Луны, что ли, прилетела? — хмыкает он. — Да, деточка, двадцать первый век на дворе.

— Да заткнись ты, — отмахиваю я и отворачиваюсь к окну. — Сегодня ровно три месяца как мы женаты.

— А-а-а, — кивает он многозначительно. — Ну, поздравляю! Извини, что без подарка.

И пользуясь тем, что мы стоим на светофоре, он сгребает меня в охапку и делает вид, что тянется с поцелуем.

— Вот всё расскажу твоей жене, — отталкиваю я его наглую смазливую рожу.

— Бе-бе-бе, — дразнится он. — А ещё у меня дочь. И я их обеих безумно люблю. Вот вернутся от тёщи, я тебя познакомлю. Расскажешь, как им со мной повезло. А я посочувствую твоему Бергу. Нет, правда, — ржёт он, — где были его глаза? А мозги? Ты даже не Беда, ты — стихийное бедствие.

Он, конечно, получает удар кулаком в плечо и даже морщится, и ругается, но так уж мы с ним общались все студенческие годы. Может быть, именно благодаря Каланче и не было у меня ни одного парня. Ну, кто бы рискнул ко мне подойти ближе, чем на три метра, когда рядом всегда маячила эта махина? А когда он отдалился, я и хотела пуститься во все тяжкие, но, к счастью, не срослось.

— Так ты, значит, женился не на своей Лане? — получив в ответ брезгливо сморщенный нос, задаю следующий вопрос: — А сколько твоей дочери?

— Скоро год.

— Где вы познакомились с женой?

— Вот ты любопытная. Потом расскажу. Иди, — останавливается он далековато от подозрительно безжизненного знакомого здания, и крылья-двери взметаются вверх как по волшебству. — Я тебя здесь подожду. Если что, делай вид, что меня не знаешь. И телефон мне свой скажи.

Сообщение приходит, когда я уже поднимаюсь на крыльцо.

«А у тебя шикарная задница».

Не поворачиваясь, я показываю ему за спину «фак».