15. Алекс

Люблю, когда она поёт. Ходит по квартире в наушниках, выдавая волнующе низкие звуки. Подпевает какому-то незамысловатому мотивчику, а я слышу только её голос. Хрипловатый, проникновенный, незнакомый.

Весь день она вылизывает квартиру, разбирает вещи, стирает, моет, готовит. Готовит так вкусно, что я второй раз съедаю всё до крошки и даже думаю, а не попросить ли добавки.

Но, главное, она поёт. Поёт, наполняя мир радостью и это вселенское бытие смыслом. И нет ничего прекраснее, чем этот солнечный день, что проникает в окна. Ничего вдохновеннее, чем запах чистоты и уюта, которым благоухает квартира. И ничего более эротичного, чем вид коротеньких шортиков, из которых выглядывают её ягодички. Разве что её грудь, которая тёрлась об меня, когда Вика перестилала постель, а я держал подушки и делал вид, будто этот бугор в штанах — результат исключительно теплового воздействия пухо-перьевого наполнителя.

Сейчас, когда я ковыряюсь вилкой в пустой тарелке, подбирая крошки, и усердно изображаю, что занят исключительно этим, она с невинным видом стоит на корточках ко мне задом и, покачиваясь в такт музыке, трёт уже и так выскобленные до блеска половицы.

И это волшебный вид, но нет, моя девочка, я слишком долго тебя ждал, чтобы выдержать хотя бы до вечера.

Не знаю, куда ставлю тарелку. Пелена, что уже заволакивает сознание, позволяет мне видеть только эти подрагивающие мячики её попки. И моё самое желанное в мире сокровище замирает, когда я обхватывают её сзади.

— Ляг немедленно! — воинственно заявляет она, бросает тряпку, вытирает о футболку руки и сдёргивает наушники.

— Ну, ты же не думала, что можно вот так безнаказанно покрутить передо мной задницей и уйти? — трикотажные шортики легко сползают вниз вместе с тем лоскутком ткани, что был надет под ними.

— Алекс, чёрт побери, ты еле живой, — несильно вырывается она, видимо из боязни сделать мне хуже. Но я чувствую, в какой галоп отправляется её сердце. Как неровно она дышит, оказавшись у меня на коленях. Как замирает под моей рукой, ласкающей её упругий животик.

— Я люблю тебя. Я нуждаюсь в тебе. Я хочу тебя.

Ничего не говоря, она сама раздевается дальше. Поспешно стягивает футболку и оставшееся бельё. И когда её голая спина прижимается к моей груди, она уже дышит так, словно мы поднимаемся в разряженном воздухе по горному склону.

— Чёрт! — откидывает она голову на моё плечо.

— Нет, всего лишь я, Алекс, — наконец прикасаюсь к тому, о чём бредил в своих снах — к её груди. И острые соски прожигают мои ладони как угольки, разжигают огонь в пальцах, которые их касаются, в паху, в груди. Жарким маревом плавится воздух вокруг, когда я их сжимаю, бережно поглаживаю, ласкаю, дразню и сдыхаю от этих ощущений. Она накрывает сверху мои руки своими. И её острые лопатки вонзаются в мою кожу так, словно из них вот-вот прорежутся крылья.

Я знаю наизусть каждую венку на её шее, каждый позвонок, каждую родинку и каждый волосок, что непременно окажется у меня во рту, стоит только припасть губами к её золотистой коже. Но в паху ломит так, что, если она не прекратит ёрзать, я взорвусь прямо в штаны. И я перехожу от всех этих реверансов к активному наступлению.

— Подожди, — останавливает она мою руку, что уже добралась до её мягких складочек.

— Прости, но я умру, если мы сейчас не сделаем это, — шепчу ей в ухо, уже просто не в силах терпеть.

— Вот поэтому и стой, — разворачивается она.

Заставляет меня сесть на диван. Роняет на спину, и я чудом умудряюсь упасть по диагонали и не получить ещё одно сотрясение, пока она стягивает брюки. И точно знаю, что она хочет меня так же неукротимо, как я её, когда она оказывается сверху.

— Считаешь, к чёрту эту прелюдию? — пересаживаю её так, что чувствую, как пульсирует наконечник моего копья в её горячих нежных складочках.

— К чёрту всё! — сплетаются наши пальцы. И она скользит по всем набухшим венам моей вздрагивающей от нетерпения боеголовки уже такая мокрая, что сил держаться просто нет.

Какие вступительные аккорды, когда в её взгляде — поволока одержимости. Когда с приоткрытых губ срывается стон. Когда я уже внутри. Когда снова она моя, до последнего вздоха, каждой клеточкой своего тела.

Стискиваю зубы. Как? Как я жил без неё? Без этого упоительного ритмичного единения, сладостной неистовой близости, этого страстного слияния и мучительного ожидания взрыва.

— О, мой бог! Алекс! — двигается она в таком яростном темпе, что только от вида её остреньких грудок, которые подрагивают в такт её движениям, я разряжаюсь так, что меня откидывает отдачей.

Да, моя девочка! Напрягаю я ягодицы, чтобы подарить ей эти последние толчки, от которых она уже не стонет, а бьётся в такой же агонии, как я, когда мир не расцветает яркими красками — его словно накрывает белой вспышкой ядерного взрыва. И я не уверен, жив ли ещё, пока, содрогаясь в конвульсиях, я обожествляю этот самый мощный, самый крышесносный в своей жизни оргазм.

— Ты жива? — подхватываю её падающую рядом ничком.

— Не уверена, — переворачивается она на спину и ловит ртом воздух, как выброшенная на берег рыба. — А ты?

— Да я только жить начинаю, — подтягиваю её к себе, укладываю на плечо. И её влажная спина под моей рукой — лучшее лекарство от всех моих недугов.

— Я так люблю тебя, — она прижимается губами к моей коже.

— Я за всю свою жизнь только тебя и любил. И люблю, — прижимаюсь к её лбу. — И никогда не устану любить.

— Почему ты без повязки?

— Что? — не сразу понимаю я, о чём она говорит.

— Где бинты, которыми обычно стягиваю грудь при переломе рёбер?

— Они надоели мне ещё в больнице. И я чесался от них. И вообще они не обязательны. Врач сказал, можно обойтись.

— Но не через неделю же, — поднимает она голову, как злой, но любопытный зверёк.

— Не важно, — поправляю её взлохмаченные волосы. — Я же не кисейная барышня месяцами в кровати валяться. И, знаешь что, у тебя такая неудобная кровать.

— Мне удобная, — подскакивает она, обидевшись за свою старую рухлядь. — А ты просто слон, поэтому она тебе маленькая. И я с тобой вместе спать не буду, пока ты не поправишься.

Зло плюхает в ведро брошенной тряпкой, подбирает свои вещи, снова помахивая у меня перед носом задницей.

Ну, ладно, коварная! Сегодня я и правда устал. Но куда ж ты денешься с подводной лодки.

— Потому что я болен или потому что тебе тесно? — интересуюсь словно бы между делом.

— Потому что не могу откатиться от тебя на другой край кровати, — цепляет она ведро и, повиливая бёдрами, гордо идёт к двери.

Да как скажешь, родная. Тянусь к включённому ноутбуку. Будет тебе такая кровать, что ты больше не найдёшь причин спать в другой комнате. Ни одной.