20. Виктория

— Не возражаешь, если я отвечу? — показывает он на телефон, но я уже знаю: что бы я ни сказала, он все равно ответит.

Он поправляется и физически и, главное, душевно, и вновь становится тем Бергом, которого я ненавидела, но потому, наверно, так невыносимо и полюбила. Тем Айсбергом, о который разбиваются непотопляемые корабли и женские сердца. Тем Гладиатором, от одного вида которого дрожат коленки.

«Красиво убить или красиво умереть» — девиз гладиатора. Есть люди, которые рождаются, чтобы драться. Алекс именно такой.

— Привет!

Его голос приторно вежливый и нейтральный. И хуже всего, что он именно изображает эту нейтральность, и уголки его губ невольно тянутся в улыбку.

— Нет, просто за рулём…. Да, только что купил машину... И не говори, дурацкое пари, но ещё одна машина никогда не повредит. Заехать? — он поворачивается ко мне. — Могу, но спрошу у жены: вдруг на этот вечер у неё другие планы?

Он прижимает руку с телефоном к груди, пока я уныло отковыриваю с приборной панели плёнку, которую сняли не везде.

— Как на счёт посидеть за чашечкой кофе в хорошей компании?

— Не возражаю, — пожимаю я плечами. Стараюсь равнодушно, но я такая плохая актриса — у меня вечно всё написано на лице.

— Да, мы приедем. До встречи! — он возвращает телефон на место. — Вик, я ничего не понимаю. Ты же хотела в кафе. Или встретиться с друзьями.

— Знаешь, Алекс, мне кажется, я имела в виду нечто другое, чем сидеть за одним столиком с твоей бывшей и делать вид, что мне глубоко всё равно как, сколько и где ты её драл, и представлять, как она визжала, оседлав тебя на больничной койке.

— О господи, Вика, — он опять привычным жестом откидывает прядь волос, которая все время падала ему на лоб, но которой теперь нет.

Волос нет, а жест остался. Наверно, физической возможности у него в больнице тоже не было, но если бы была? И как эта привычка убирать со лба волосы, его привычка волочиться за каждой юбкой ведь тоже с моим появлением могла и не пропасть. И это липкое ощущение, что между ним и этой Полиной — нечто большее, чем его благодарность, не даёт покоя. Очень беспокоят и размеры этой признательности. На сколько они могут оказаться безграничны?

— Помнится, последний раз общение с твоими подружками нам обоим не пошло на пользу, — криво улыбаюсь я.

— Так давай не будем повторять прошлых ошибок. Тем более, она мне не бывшая. И будет просто свинством с моей стороны не принять её приглашение. Я же не бешусь от того, что ты общаешься со Славой.

Он получает не ответ, а мой убийственный взгляд, пиратский, с прищуром на один глаз.

— Ну ладно, ладно, бешусь, — примиряюще поднимает он руки. — Даже несмотря на то, что у него жена и ребёнок. И даже несмотря на то, что знаю точно: у вас ничего не было, я тоже представляю его упругие ягодицы между твоими раздвинутыми ногами. Прости. Я знаю: у меня буйно помешанная фантазия, и меня, наверно, слишком сильно стукнули по голове. Но всё же я держусь, смирился, и не запрещаю вам видеться. И давай больше не поднимать эту тему.

— Давай лучше встанем где-нибудь в тихом местечке, — смотрю на него намекающе. — А то от твоих буйных фантазий что-то у меня такой зверский аппетит проснулся. И машину как бы надо обновить. Как ты считаешь?

Какое счастье, что ему не нужно намекать дважды. И, честное слово, я не виновата. Это всё явно мои бушующие гормоны.

Нас принимает пустующая парковка у строящегося здания. И пока Алекс открывает дверь, выходит, осматривает, любуясь, машину, я уже перелезаю на заднее сиденье и, как в старые добрые времена, когда я ходила ради него только в платьицах и чулочках, снимаю трусики.

И даже вешаю их на зеркало заднего вида, чтобы не потерять, пока Алекс одновременно расстёгивает ширинку и, уже задрав платье, целует меня в попку.

— Какой шикарный вид! Милые холмики, уютная пещерка, — покусывает он то одну, то другую голую ягодицу. И, если бы мы ни были в машине, я так и осталась бы стоять, млея от его забавных, хоть и пошловатых словечек, которыми он сопровождает сие эротическое действо. Но в машине слишком мало для этого места. И когда он требовательно тянет меня к себе, я, конечно, не возражаю.

— Мой сладкий мишка, лезь на шишку, — оставляет он влажный след на шее, слегка покусывает мочку уха и потом впивается в губы и одновременно входит в меня так резко, что я задерживаю дыхание.

Как давно он не был так груб. Так настойчив, бесцеремонен, необуздан. Я даже теряюсь в сомнениях: агрессивный железный хищник, которого он только что приобрёл тому виной или он занимается сейчас сексом не со мной, а с той женщиной, что хотел, но она и правда была ему недоступна?

И он кончает буквально в три толчка. Кончает так ярко, так яростно, так эгоистично, что я едва успеваю присоединиться к нему, когда он уже содрогается в экстазе.

— Твою мать, — выдыхает он, откидывая голову. — Ты, надеюсь, успела?

— Да, мой господин, — поднимаюсь я. И, черт побери, оказывается, в презервативе были свои прелести, особенно когда мы занимались этим не дома. По бёдрам стекает сперма. У меня ощущение, что её реально пара литров. И пока я стою в растерянности и, неудобно согнувшись в три погибели, подняв подол платья, просто смотрю на это безобразие, Алекс наклоняется ко мне и снова меня удивляет.

— Прости малыш, — прижимается он губами к моему животу. — Держись там! С такими родителями просто тебе не будет.

Я так и стою, а он возится с салфетками, которые нашлись у меня в сумке. Потом переползаю на переднее сиденье, а он открывает дверь, снова выходит и снова мимоходом гордится своей машиной.

И только когда он почти с языческим почитанием заводит Зверя-2, снимаю с зеркала трусики и бросаю их в бардачок.

— Э-э-э...

Ну а что ещё он может мне сказать?

— Да, — киваю я.

Вот и пусть всю эту нелёгкую для меня встречу думает только о том, что на мне нет трусиков.