35. Острога

Рената Сафина

Чем ближе мы подъезжаем к Альдемару, тем больше я не хочу, чтобы дорога заканчивалась. За окном полноправно беснуется осень — ветер гонит бурые листья по трассе, а деревья голыми верхушками царапают серое небо, зато в машине тепло и уютно.

Из динамиков негромко льется любимая композиция, а на моем колене по-хозяйски покоится рука Илая.

Украдкой кошусь на его профиль, вновь и вновь проматывая в голове прошедшую ночь.

— Хватит ухмыляться, — он комментирует мой взгляд.

— Не хватит. Ты принадлежишь мне, Рената! — пародирую его интонацию.

— Сучка, — улыбается он. — Высадить бы тебя прямо в этих лесопосадках.

— Что мешает? — произношу лукаво в ожидании его реакции.

В ответ он обжигает меня быстрым взглядом, таким же темным и ревнивым, как вчера.

— Слушай внимательно и запоминай, Ре-на-та… Ты принадлежишь мне и только мне.

— О чем ты?

— О том, что ты выбрала меня, и я не потерплю рядом никого другого. Никаких ебанных вечеров поэзии больше. Ты моя и только моя. Уяснила?

— Каков ревнивец! — я погладила его по щеке. — А ты, Илай? Ты — мой?

— Да. И не заставляй меня повторять это снова.

Получаю свою порцию внимания и оставляю этого собственника в покое, блуждая взглядом по происходящему за окном. Трасса практически пустая, только в зеркале заднего вида иногда показывается мотоциклист, виляющий за нашей машиной.

Не ожидала, что однажды сложу эти слова в одно предложение, но: мне неожиданно хорошо с Белорецким. Так хорошо, что даже язык не поворачивается назвать это паскудством…

— Как ты себя чувствуешь? — в сотый раз за день спрашивает Илай.

С этого вопроса началось наше утро, затем он уточнил по пути к поместью Эстер, и вот теперь снова.

— Я в полном порядке, — заверяю его. — Просто легкий дискомфорт.

— Сидеть не больно?

— Не-е-ет, — выдаю недовольным тоном, призванным отбить у него всякое желание спрашивать снова.

— Хорошо, — произносит он, включает поворотник и сворачивает на проселочную дорогу, ведущую в лесопосадки.

— Ты все же решил избавиться от меня? — ухмыляюсь.

— Не дождешься, — он глушит машину и притягивает меня к себе, срывая с губ быстрый поцелуй.

— Подожди, — отстраняюсь от него, замечая, что мотоциклист съезжает за нами. Это странно.

Парень останавливает позади нашей машины, ставит зверя на подножку и снимает с себя тонированный шлем. Это… Захаров?

— Дальше поедешь с Сахарком, — заявляет Илай. — Ян довезет тебя до Академии.

Мое блаженное состояние мгновенно улетучивается, уступая место доброй сотне вопросов. Точнее, злой! Злой сотне.

— Почему это?

— Так нужно, я вернусь в Альдемар позже, — отвечает коротко и распахивает дверь.

Остаюсь в салоне одна и обтекаю. Вижу, как парни здороваются, и как Ян достает второй шлем, и не могу пошевелиться.

Илай обходит машину и открывает мне дверь. Уличный воздух облизывает мои лодыжки.

— Идем? — он протягивает мне руку, помогая выбраться из высокой машины.

— И давно ты это придумал?

— Вчера. Нам лучше приехать по отдельности.

— Ясно, — хмыкаю уязвлено.

Игнорирую его ладонь и скатываюсь вниз сама, опускаясь ногами на мягкое покрывало из влажных иголок и шишек.

— Рената, — Илай ловит меня за предплечье. — Поговорим позже.

— Ага, — выдергиваю руку.

Обнимаю себя руками и иду к мотоциклу.

— Привет, ведьма, — идеальными зубами лыбится Ян. — Прокатимся?

— Не думай, что после клуба я рада тебя видеть, Захаров, — выхватываю из его рук мотоциклетную куртку.

Может, в моей памяти и отсутствуют некоторые фрагменты вечера, но то, как Ян лапал других девушек, встречаясь с Машей, я помню весьма отчетливо.

— Шлем, — он игнорирует этот выпад и помогает мне натянуть амуницию. — Ноги ставь на эти выступы и держись за меня покрепче, — инструктирует меня Ян.

— Я ездила на мотоцикле, — бубню сквозь шлем. — У бывшего был.

Дешево блефую Илаю назло, но угрызений совести по этому поводу не испытываю.

Перекидываю ногу через сиденье и обнимаю Захарова.

— Зайду вечером, — цедит Илай.

Вместо ответа опускаю стекло, отрезая пути для дальнейшей коммуникации.

Захаров салютует Белорецкому, и мы срываемся с места. Втягиваю едкий запах бензина и пытаюсь совладать со взбесившимся мозжечком. Оказывается, сложно расслабиться, когда ты не контролируешь наклон.

— Не бойся, Сафина, я с детства на коне, — раздается у меня в ушах и я вздрагиваю всем телом. Очевидно, в шлеме есть какое-то устройство связи.

— Предупреждать надо, — ору в ответ.

— Прости-прости, — слышу в голосе улыбку. — Так, что? Мы договоримся?

— Если ты о Маше, то даже не проси, — лютую. — Первое, что я сделаю, когда переступлю порог Академии — вывалю ей все в самых ярких деталях.

Опрометчиво спорить с мотоциклистом, от которого в данную секунду зависит моя безопасность, но смелости мне придает осознание, что никто из элиты не попрет против Илая.

Я почти как жена мафиози, только недодевушка главного засранца Академии.

— Понимаю твое негодование, — выдыхает Ян. — Но пойми и ты меня… У меня есть потребности, а Маша не такая. С ней все иначе. Я ценю то, что она не спешит прыгать ко мне в постель, — разглагольствует Ян.

— И поэтому ты трахаешь других! — рычу.

— Поэтому я даю ей время, и я не хочу, чтобы кто-то портил наши отношения.

Понимаю, что спорить бесполезно — я все равно поступлю по-своему, поэтому меняю правила игры:

— Допустим. А что я получу в обмен на свое молчание?

— Другое дело, — оживляется он. — Чего ты хочешь?

— Почему меня везешь ты, а не Илай?

— Не, ведьма. Белый сам расскажет, если посчитает нужным.

— М-м-м, ну тогда извини. Как думаешь, как быстро Маша пошлет тебя?

Кажется, я слышу, как звенят чаши весов в его голове, взвешивая кару от Илая и желание быть с Логиновой.

К счастью, я уже вижу вдалеке купол зала торжеств Альдемара, и через пару минут мы оказываемся на парковке, и я наконец-то снимаю с себя тесный шлем.

Ян повторяет мое действие и смотрит на меня серьезным взглядом:

— На родителей Илая заказали компрометирующие статьи — мать депутат, сама понимаешь, — он обводит пространство взглядом. — И сейчас на этой парковке вполне могут находиться журналисты, караулящие их или Илая. Хочешь красоваться на сайтах и в новостных группах?

Мотаю головой и подозрительно оглядываю десятки припаркованных авто. Думаю, моя семья не готова к подобной славе их дочери. Получается, Илай беспокоился обо мне…

— Отец велел Илаю не соваться сюда, пока шумиха не уляжется.

— И всего-то?

— А ты думала, он стыдится отношений с отброской?

Ян спрашивает шутливо, но тем самым вонзает в мое сердце заточенную острогу сомнений.

Сглатываю.

Да. В глубине души я боюсь именно этого — что он поступит со мной, как поступил Бес. Постыдится, не примет, не пустит в свою жизнь, оттолкнет…

Мы не ровня, мне хватает здравого смысла, чтобы это понимать.

— Не напрягайся ты так, — хмыкает он. — Я не делю людей по социальным слоям, как Бушар. И Машу я выбрал явно не по принадлежности к каким-то кругам. Она правда дорога мне, — Захаров заглядывает мне в глаза. — И я не хочу ее терять.

— Так и не надо было, — толкаю ему шлем и направляюсь к территории Альдемара. — Спасибо, что подвез.

— Помни, мы договорились, Рената, — кричит он мне в спину.

— Договорились, — кидаю через плечо. — Но я передумала, — добавляю чуть тише. Общение с Илаем накладывает свои отпечатки.

Не стоило Яну так шутить, ведь особенность любой остроги в том, что ее невозможно выдернуть, не разодрав всю плоть в рваные клочья.

***

«Должен ли человек быть полезным, чтобы иметь право на счастье?» — пробегаю глазами по золотистым буквам на черной бумаге.

В комнате меня ждало письмо от Эстер Соломоновны с темой следующего выступления. С облегчением выдыхаю: раз Гильотина отправила мне конверт, значит, я все еще являюсь ее подопечной.

Без промедления принимаюсь за работу — нужно успеть набросать аргументы к встрече. На учебной неделе предстоит сложный разговор, и я почти не сомневаюсь: мой бунт Эстер просто так не оставит.

Забираюсь на кровать, вытягиваю босые ноги на стоящий у кровати стул и принимаюсь строчить ключевые тезисы. На чердаке тепло, батарея работает на полную мощность, и на мне лишь темно-синяя пижама.

Покусывая кончик карандаша, смотрю в окно на глухую стену, и тревожные мысли о Белорецком в голове затихают, уступая место аргументам.

Учеба всегда меня успокаивала: знания — моя опора, единственное, в чем я уверена. На факты и исследования можно положиться, и хотя бы в этой жизненной сфере я чувствую контроль и безопасность.

Увлеченно работаю до самой темноты, оторвавшись лишь один раз, чтобы посмотреть на часы — без пятнадцати девять.

Привычка. Горько хмыкаю и накрываю телефон подушкой, заставляя себя вернуться к конспекту.

Отвлекаюсь, только когда по моим коленкам пробегает холодная волна, заставив кожу покрыться мурашками.

Поднимаю глаза от записей — на часах ровно девять, а в раме окна стоит темный силуэт.

Илай. Он не стучит — ждёт, что я его почувствую.

Спрыгиваю на пол, спешу открыть щеколду и отступаю на несколько шагов, позволяя ему забраться в комнату.

Он закрывает окно, поворачивается ко мне и, засунув руки в карманы брюк, испытующе смотрит.

— Какой еще бывший? — выдавливает он.

Теряюсь. Хоть я и прогоняла в голове десятки вариантов язвительных диалогов, но энергетика Илая приписывает меня к деревянному полу, и вместо жарких наездов я лишь неловко переминаюсь с ноги на ногу.

— Мм, Сафина? — дергает челюстью.

— Я… я пошутила.

— Пошутила? — подходит ближе и нависает надо мной.

— Ты выбесил меня, а я тебя, — нахожу этот аргумент уместным.

— Какие неизящные манипуляции, Ре-на-та.

— Зато действенные, — скрещиваю руки на груди, прикрывая все, что выступает через ткань. — Какая тебе вообще разница, что было до, когда ты появился в моей жизни пару месяцев назад?

Белорецкий отводит взгляд и раздраженно облизывает зубы.

— Первый и последний раз я спускаю подобное, — сдержанно произносит он, не пустив лишних слов наружу.

— А иначе что? — вздергиваю подбородок.

Он не отвечает. Достаточно того, как он сканирует меня ледяными глазами. И в момент, когда его взгляд фокусируется на моих губах, я отстраняюсь.

— На что ты злишься, ведьма?

— На твое поведение, — вглядываюсь в его лицо, желая понять, почему он скрыл от меня проблемы с родителями. — Ты не доверяешь мне, Илай?

— Я не доверяю никому, Рената. И никого не собираюсь посвящать в свои дела.

— Оу… — с моих губ срывается звук разочарования.

— И, если ты выбираешь меня, тебе придется это принять, — его голос звучит ровно, но за натренированными интонациями мне слышится раненный жизнью мальчишка.

По идее в моей груди должен подняться вихрь, где непонимание и обида сплетаются в тугой узел, но вместо этого я чувствую его боль.

Так ярко, что хочется броситься на шею и унять ее всеми возможными способами. Доказать ему, что я не предам его доверие, что буду рядом в любых передрягах, но… я уже делала это для Беса.

Отдавала всю себя без остатка, пытаясь вылечить его душу. Я принимала его полностью, а он отказался от меня при первой же возможности.

— Я не знаю, кто ранил тебя так сильно, — произношу тихо. — Но, боюсь, я не готова к отношениям, в которых меня не пускают дальше постели.

— Что ж, замечательно. Значит, их не будет? — спрашивает предостерегающим тоном, словно просит переубедить его.

— Естественно, нет! — огрызаюсь. — Если ты ждешь безропотного подчинения — купи себе резиновую куклу.

— Шедеврально, — цедит он и направляется к окну.

— Восхитительно! — выкрикиваю вслед и со звоном захлопываю створки, даже не потрудившись задвинуть щеколду.

От меня пышет жаром. Рычу и мечусь по комнате из угла в угол.

В какой-то момент мой взгляд падает на рисунок, где я изображала наши с Бессмертным силуэты. Срываю его со стены и одним движением отправляю в корзину для мусора. От этих дурацких чувств одни сложности!

Хотя, может, дело во мне? Похоже, я не такая уж и ценная, раз все отказываются от меня так просто. В солнечном сплетении неприятно печет.

Будто почувствовав мое настроение, мне звонит мама.

Гипнотизирую экран телефона и делаю несколько глубоких вдохов и выходов, прогоняя из груди мерзкую дрожь. Однако, приняв звонок, не могу вымолвить и слова.

— Алло?

— Да…

— Ренаш, привет, доченька, — доносится нежный мамин голос.

— Привет, ма-а-ам, — выходит совсем уж жалобно.

— Солнце мое, что случилось? Ты плачешь?

— Нет, то есть, да, — хлюпаю носом.

— Ты в порядке? — тревожится мама.

— Все хорошо, просто… — опускаюсь на кровать. — Просто столько всего навалилось: учеба, новые люди, дебаты… Я прошла первый отборочный, представляешь?

— Я очень горжусь тобой, милая, — отвечает она после паузы. — Но тебе нужно больше беречь себя. Никто не требует от тебя побед, доченька.

— Я должна, мам! Если я выиграю, то вам с Ильдаром больше не придется мотаться по больницам — его вылечат!

— Ох, Ренаш… Это моя вина, что ты взвалила на себя роль спасателя, — тяжело вздыхает мама. — С Божьей помощью мы со всем справимся. Ты, главное, учись.

— Я учусь, мам, учусь. Просто дебаты — это наш шанс! А еще мне кажется, что если я выиграю, то наконец смогу… — закусываю губу. — Смогу считаться достойной девушкой.

А про себя добавляю: девушкой, за которую не стыдно, и с чьим мнением хочется считаться.

— Рената, родная моя, послушай! — говорит она строго. — Никакие заслуги не определяют достоинство человека! Ты ценна и достойна самого лучшего по праву рождения. И поверь, если какой-то человек ставит твою ценность под сомнение — он просто имбецил!

Прыскаю от неожиданности. Мама никогда не выражается, так что эффект от ругательства вышел максимальный.

— Я так соскучилась по тебе, мам, — чувствую, как по моим щекам катятся слезы.

— Так приезжай, милая! У вас ведь скоро каникулы?

— Да, неделя после первых рейтингов, но мне нужно готовиться к выступлениям.

— Никуда твои выступления не денутся, — мирно выдыхает мама. — Я так давно тебя не видела — сердце не на месте. Даринка с Ильдаром тоже скучают. Я пришлю тебе денег на билет.

— Не волнуйся, деньги у меня есть, — смотрю на коробку карт-таро, лежащую на книжной полке. — Я приеду.

— Я приготовлю твой любимый чак-чак, — произносит она обволакивающим голосом. — А теперь ложись спать, родная, тебе нужно отдохнуть. И помни, что ты — редчайший из алмазов. Красивая, умная и очень смелая. Я никогда такой не была, и очень восхищаюсь тобой, доченька!

Наревевшись после звонка, словно девчонка у мамы на коленях, я только и могу, что отложить в сторону конспекты, отвернуться к стенке и натянуть на себя одеяло.

Всхлипнув еще пару раз, я проваливаюсь в сон, заранее зная, что в него придет Белорецкий. Не было и ночи, чтобы мне не снилось, как он обнимает меня, как впивается губами в мои губы, как ведет ладонью по спине. Тем более теперь, когда мы стали близки.

Чувствую, как уверенная рука притягивает меня к себе, и Илай, уткнувшись в затылок, с шумом втягивает мой запах. Ощущаю это так явственно, что даже во сне тело откликается приятной дрожью.

Распахиваю глаза, осознавая, что это никакой не сон. На моей талии действительно лежит рука Белорецкого.

Срочно поворачиваюсь на другой бок, и мы оказываемся лицом к лицу.

— Ты не закрыла окно, — говорит тихо.

— Не закрыла, — отвечаю шепотом.

Илай находит мою ладонь, кладет себе на щеку и ластится к ней прямо, как Лёд.

— Что за акт капитуляции?

— Помоги мне, ведьма, — отвечает, переборов гордость.

— Ох, Илай, я готова идти навстречу, но… — от внезапной искренности дыхание перехватывает. — Прежде, чем вы возьметесь лечить кого-либо, спросите, готов ли он оставить все то, что делало его больным.

— Это Гиппократ? — дополняет он.

— Бинго, умник.

Белорецкий ухмыляется и сгребает меня в объятия.

— Только потому, что меня не интересуют безропотные куклы, а лишь неадекватные ведьмы, я готов поразмыслить над этой цитатой, — горячо дышит в макушку. — А теперь спи.

— Я буду спать, только потому что я сама так решила, ясно? — утыкаюсь в его грудь.

— Потому что я тебе велел, — поправляет одеяло.

— Пф! Повелитель недоделанный! — зеваю. — И учти, мы не встречаемся!

— Тебя забыл спросить, — укладывается поудобнее.

— Илайка-вурдалайка.

— Отвратительно, — улыбается сонно.

— Нам будет крайне сложно, Белорецкий.

— Не то слово, Сафина. Не то слово.