6. Визуальный шум

Илай Белорецкий

— Кощей пожаловал на пары, — Дамиан отвешивает поклон, когда мы встречаемся у входа в аудиторию. — Ты же сдал философию, зачем припёрся?

— Я здесь ради Эстер.

Старая карга все лето провела в санатории, лечила радикулит. Я не мог пропустить знаменательный день ее возвращения.

— О, Соломоновна жива еще? — выпаливает Бушар, и сразу осекается. — Прости, брат, я не специально…

Игнорирую.

— Видеть тебя я удивлен не меньше. Где философия и где ты, Бушар?

— Истина в вине, друг мой, — вот моя философия, — скалится наследник виноделен. — Но я здесь ради Илоны. Она вчера так отчаянно терлась об меня в танце, а секс обломился из-за выходки Абрамова.

— Препод Малиновский в курсе, что ты его дочь оприходовать собрался?

— Или она меня, — заявляет самодовольно и пружинит вниз по ступеням аудитории.

Окидываю помещение взглядом и натыкаюсь на вскинутую руку Майи, ее приветствие обращено ко мне.

Ясногорская безупречна: объемная укладка перехваченная лентой, сдержанный кашемировый джемпер с логотипом Альдемара и некричащие украшения, стоимость которых могла бы перекрыть образование кого-то из отбросов.

Майя понимает правила игры. Статус нужно демонстрировать, но легко, не кичась.

Однако, ей невдомек, что я не тот, кого можно поманить наманикюренным пальцем — слишком пресыщен, а наш с ней уговор меньше всего похож на повод для дружбы.

— Доброе утро, красотки! — Бушар приземляется в аккурат за спиной своей новой жертвы. — И тебе тоже, психопатка.

Как занятно — дешевка сидит рядом. Значит, я остаюсь здесь.

— Чего напряглась, Сафина? — усмехается Дамиан. — Не ссы, Филипп уехал домой. Тебя никто не тронет.

— Здесь, — припечатываю сверху, чем совершаю фатальную ошибку.

Плечи Ренаты вздрагивают, и она резко оборачивается, взмахивая волосами.

— Преследуй кого-нибудь другого, у меня уже есть возлюбленный, — дерзит напоказ, и тут же пугливо отворачивается, заставляя воздух колыхнуться.

Хочу ответить, но ее запах неожиданно нагло врезается в нос странным сочетанием свежей типографии, топленой карамели и фруктовым компотом.

Вдыхаю глубже, чем следовало бы, и отделяю из этого коктейля акцентную ноту — естественный мускус ее теплой кожи. Она пахнет… по-женски.

Сигнал врывается через легкие в кровоток, раскатывается по организму и застревает под ребрами.

Самка.

Отстраняюсь, будто пойманный на краже, но инстинктам похуй.

Самка. Самка. Самка.

— Не ответишь? — подначивает меня Дамиан.

— Дешевые духи перекрыли кислород, — прочищаю горло.

— Хз, ниче не чувствую, — пожимает плечами Бушар и снова наклоняется к Ренате. — Твой возлюбленный тебя не спасёт, ведьма.

— Еще слово, и я прокляну тебя до седьмого колена, — шипит Сафина, взмахивая волосами.

Да блядь.

— Малыш, я что-то не поняла, к кому из нас ты пришел? — дует губы Илона.

Их дальнейший диалог не представляет ни малейшего интереса, к тому же я различаю приближающийся стук трости о камень.

Цак-цак-цак.

Ритмичный метроном, отсчитывающий обратное время.

Сама смерть пожаловала.

— Что это? — шепчет Илона.

— Это звездец во плоти, — ёмко резюмирует Бушар.

Ухмыляюсь, наблюдая, как народ реагирует на появление высокой и худощавой фигуры Эстер, облаченной в длинное черное платье. Низкий пучок на седых волосах и резкое морщинистое лицо с покровительственной усмешкой добавляют драматизма.

Эстер Соломоновна, она же Гильотина, неспешно шагает через лекционную, занимает место в центре, опирается обеими руками о трость и обводит зал снисходительным взглядом.

— Отвратительного утра, молодежь! — раздается властный голос. — Даже если оно показалось вам необычайно солнечным для осени — вам всего лишь показалось. Солнце светит не ради вас, вселенной нет дела до ваших планов и чувств, как и мне нет дела до ваших иллюзий о легкой учебе.

Восхитительно.

— Философия — не кружок по интересам, а дисциплина, которая будет ломать ваши привычные схемы мышления и вышибать из вас розовые сопли, — раскатывается в абсолютной тишине. — Сегодня в моей аудитории временно находятся студенты других потоков — вас это тоже касается. Поверьте, вы не заметите, если я буду относиться к вам хорошо…

Она выжидает паузу.

— …но мгновенно почувствуете, если я решу относиться к вам плохо. Так что, будьте паиньками, — добавляет она будничным тоном и коварно улыбается.

Встречаемся с Гильотиной взглядами, и я удостаиваюсь презрительного прищура. Отвечаю тем же.

— Давайте обозначим тех, кто в этом году посмел поступить на мой факультет?

Среди прочих руку поднимает и Сафина, всколыхнув эфир вокруг себя. Отвожу голову в сторону, не желая состоять с такими, как она, даже в воздушно-капельном контакте.

— Двадцать пять, двадцать шесть, — Эстер пересчитывает поднятые руки. — Поздравляю, вы будете страдать. Меня зовут Эстер Соломоновна, и половина из вас не продержится у меня до окончания первого семестра. Записываем первую тему: «Что есть философия?»

Пока остальные спешат угодить мучительнице, шурша тетрадями, Сафина поднимает руку.

— Кхм-кхм, прошу прощения, Эстер Соломоновна, но мы правда начнем с этого вопроса?

М-м-м, как же зря. Устраиваюсь поудобнее.

— Вас что-то смущает, юная леди?

— Просто было такое пафосное начало… а тут потеря времени на банальное.

— А Вы бы пожелали перейти сразу к «Критике чистого разума» Канта?

— Обсуждать разницу между понятиями «вещь-в-себе» и «явление» было бы куда интереснее, не стану лукавить, — хмыкает самоубийца.

— Видите ли, дитя, блистать терминами — это как щеголять хорошим макияжем при пустой голове.

Аудитория реагирует сдавленными смешками.

— Вижу вашу мысль, Эстер Соломоновна, — кивает. — Но ведь макияж — это не только прикрывать пустоту, а ещё и подчеркнуть природные данные. Разве использование терминов не служит той же цели?

Чувствую толчок в бок:

— Белый, у тебя уже встал? — шепотом щерится Бушар, услышавший два умных слова.

— Иди нахрен.

— Это будет наш секрет, — не унимается болван.

Эстер рассматривает Ренату и улыбается:

— Вы совершенно правы, юная леди, — она шагает к кафедре, постукивая тростью, — и для такой подготовленной студентки я нашла достойное занятие. На следующее занятие вы принесете мне переписанное от руки введение из вышеназванного труда. Будьте добры, все шестьдесят страниц. Каждую строчку, каждое определение.

— Но…

— Или заявление на отчисление. Я с удовольствием подпишу либо то, либо другое.

Рената набирает воздуха, но ее останавливает сидящая рядом Логинова:

— Она перепишет. Ровным почерком. Верно, Рената?

— Перепишу, — цедит та сквозь зубы. — Одно уточнение, ручку какого цвета вы предпочитаете?

— Очевидно — черного, — Эстер обводит себя руками, — еще двадцать страниц за невнимательность.

Рената тихо рычит и обмахивается свитшотом, оттягивая его за горловину, а к концу занятия и вовсе снимает, оставаясь в фиолетовом топе и затапливая пространство собой.

Запах оседает на губах и языке, стекая внутрь вместе со слюной.

Самка. Самка. Самка.

Против воли рисую взглядом дорожку по россыпи мелких татуировок на ее руках и спине. От этого зрелища эстет внутри меня бьётся в болезненных конвульсиях.

— Да прекрати уже пялиться! — внезапно она бросает разъяренный взгляд из-за плеча.

— Не льсти себе. Ты привлекаешь внимание ровно, как смятый пластиковый стаканчик на идеальном газоне. Визуальный шум. Грязь.

— Белорецкий, скажи честно, — она разворачивается ко мне всем корпусом, — тебя в детстве били или не замечали?

— Я смотрю, тебе нравится быть мишенью, — откидываюсь на спинку, увеличивая дистанцию между нами.

— Я просто смелая и не лижу тебе задницу.

— Ты путаешь смелость с глупостью. Отсутствие инстинкта самосохранения характеризует людей безрассудных.

— Или идеалистов, готовых идти ради цели до конца, даже если это губительно. Я как раз такая.

— Правда? Как же похуй.

Глаза ведьмы вспыхивают адским пламенем, а губы размыкаются в немом возмущении. В розовом рту мелькает стальной шарик пирсинга, и я силой отвожу взгляд от этой безвкусицы.

— Нравится? — она высовывает язык. — Смотри, не стесняйся, только в обморок не упади.

— Юная леди!

Дальнейший дешевый перформанс прерывает тяжелый удар костяного набалдашника трости Эстер о парту. Сколько раз я получал им — не счесть.

— Это мое последнее предупреждение, — чеканит Соломоновна, нависая над перепуганной Ренатой. — Желаете спорить — запишитесь в дебатный клуб, хоть какой-то толк с вас будет.

— Увы, туда не берут отбросов, — Сафина невинно разводит руками. — Илай подтвердит.

Эстер окидывает меня взглядом — мгновенным, но убийственным, и возвращается к Ренате.

— Один лишний звук, и на мои занятия можете не возвращаться, — грозит Эстер и спускается вниз. — Вам все ясно, или придется переписывать толковый словарь?

— Предельно, — цедит она. — Могу и не дышать.

Наклоняюсь ближе:

— А вот это будь добра.

Ответ в виде среднего пальца за спиной прилетает незамедлительно.

— Ходи и оглядывайся, ведьма, — вставляет Бушар прежде, чем монотонный музыкальный перелив сообщает об окончании пары.

Студенты покидают аудиторию на паузу.

Дешевая ошибка системы Рената следует за ними, оставляя вызывающий шлейф напоследок.

— Идешь жрать? — Дамиан протискивается к выходу.

— Нет. Меня отец вызывает.

— Тогда до вечера, я потом сразу на тренировку, — он уходит.

Пространство стихает, оставляя лишь нас двоих: меня и Гильотину. Некоторое время молчим, сражаясь в зрительной дуэли.

— Не вздумай поучать меня, Эстер, — нарушаю тишину первым.

— Отбросы? Илай! — она всплескивает руками. — Ты обещал мне.

— Я передумал.

Слышу тяжелый вздох:

— Тебе кажется, что называя несчастную дикарку отбросом, ты наказываешь врага. На деле, ты только подкармливаешь его своей яростью и душой.

— Нельзя кормить тем, чего нет, раз уж ты завела разговор о душе.

— А что же тогда так отчаянно воет внутри тебя, волчонок, если не душа? — она понижает голос.

Раздраженно прикрываю веки:

— Чего ты хочешь от меня, Эстер?

— Справедливого отбора в клуб.

— Я отвечу тебе словами Платона: «Во всех государствах справедливостью считается одно и то же, а именно то, что пригодно существующей власти». Власть Альдемара — это я, Эстер. И только я решаю, кому представлять честь моей Академии. Я не подпущу к сцене ни одного отброса.

— Мальчик мой… — она тихо цокает языком. — Месть не лечит, не исправляет, не возвращает.

— Зато доставляет удовольствие.

— Месть сладка лишь на первый взгляд. Но стоит проглотить — ты обнаружишь внутри только горечь. Это кислота, а не лекарство.

— Побереги умные речи для для наивных студентов.

Эстер разочарованно машет головой, а затем тычет клюкой у своих ног.

— Подойди ближе, дай мне тебя рассмотреть.

С великого позволения поднимаюсь с места и шагаю к старой мегере:

— Ты заметно похужел за лето, Илай. Я всегда говорила, что штаты — не твоё.

— Как и ты, Эстер. Выглядишь кошмарно, — возвращаю любезность. — Время тебя не щадит.

— Весьма признательна, — кивает благородно. — Кто-то должен вселять самонадеянным студентам страх.

Дёргаю губой в улыбке.

— Как прошло лечение?

— Обойдемся без сантиментов. Скажу одно, в ближайшее время твой отец моей смерти не дождется.

Горько ухмыляюсь. В нашей семье это скользкая тема.

— Ты помнишь, какой завтра день? — наконец произношу то, за чем пришел.

— Естественно, я всё ещё не в деменции, — заявляет возмущенно. Она всегда так делает, когда хочет скрыть волнение.

— Родители не едут, — толкаю глухо.

— Они еще не готовы. Я поеду с тобой, волчонок.

— Заберу тебя после занятий, — коротко киваю.

— Только не на своей низкой "ламборгини", — она указывает на меня тростью, — побереги мой искусственный сустав.

— Ради вашего королевского величества я возьму машину брата, уверен, он не против.

— Я тоже так думаю, мальчик мой. А теперь иди.

Тяжесть разговора камнем оседает в желудке, и мне до жжения хочется лишь одного — написать Лилит. Прямо сейчас, не дожидаясь вечера.

Однако, впереди меня ждёт еще более увлекательная беседа с отцом. Я знаю, о чем пойдет речь, Эдуард Натанович становится предсказуемым.

Через десять минут я вхожу в ректорат и заодно забираю у секретаря папку с бумагами. Нужно утвердить условия зарубежных грантов — моя обязанность как члена комиссии.

— Ректор ожидает вас, Илай Эдуардович.

К отцу врываюсь без стука.

— Доброе утро, — он встречает меня, восседая за дубовым столом.

— Ты ведь не на кофе меня пригласил? — сажусь напротив.

— Скажи мне, Илай, ты не справляешься? — он смотрит без резкости, но с присущим ему давлением.

Остальные эмоции не читаются, его лицо давно окаменело: высокий лоб, острые скулы, твердый подбородок и взгляд без права на возражение.

Светлые подернутые сединой волосы аккуратно уложены назад под стать безукоризненному костюму.

Несмотря на залегшие между бровей морщины, отец выглядит мужчиной в самом расцвете сил. Он собран, энергичен и идеален. Во всем.

— Я справляюсь.

— И как же прошел вчерашний бал?

— Я предотвратил конфликт, поэтому — хорошо.

— А должен был пройти идеально! — он повышает голос. — Потасовки в Альдемаре — это репутационные риски, у нас учатся дети политиков и бизнес-династий. Следить за порядком среди студентов — твоя обязанность, Илай. Кто скандалил?

— Абрамов вспылил на одну из студенток. Она рассказала, что его родители разводятся… Ради нашей деканши Ясногорской, к слову говоря, отец.

— Ах, это… Накануне мне звонил отец Абрамова, просил отнестись к ситуации с пониманием. А учитывая их вклад в нашу казну — понимания должно быть много. И к Абрамовым и к Ясногорским. Ты меня понял?

— Да.

— А кто вторая студентка?

— Никто. Нищенка на стипендии, — при одном упоминании Ренаты я чувствую её аромат так ясно, словно она присутствует в кабинете.

— Проблемы с Абрамовыми нам не нужны, поэтому позаботься о том, чтобы она больше не докучала Филиппу “новостями”.

— Даже если придется лишить ее гранта? — вскидываю бровь в предвкушении расправы над назойливой Сафиной. — Люблю, когда у меня развязаны руки.

— Я рад, что мы поняли друг друга, Илай. Можешь быть свободен.

Встаю из кресла и у самого выхода всё же оборачиваюсь к отцу:

— Ты не надумал насчет завтра?

— Завтра у меня рабочий день, как и любой другой. И прекрати спрашивать.