Глава 4 · Чердак, звезды и неправильные слова

Чердак у Ленки был особенным.

С покатыми стенами, старым диваном, который помнил еще советские времена, и круглым окном, в которое всегда было видно небо. Ленка называла это место «штабом», а Даша — убежищем.

Сюда она забиралась каждый раз, когда приезжала на дачу. Сначала ее туда отправляли, потому что спать больше было негде, а потом она уже знала, что спать будет именно здесь.

Даша вдохнула знакомый запах. Он казался ей единственным постоянным в жизни, которая последний год шла кувырком. Свет включать не стала. Луны за окном хватало, чтобы разглядеть диван, плед, стопку журналов на полу и старый торшер, который уже три года никто не чинил.

Даша села на диван, обхватила колени руками и уставилась в пол.

Слова Ленки все еще звенели в ушах.

«С тех пор, как умерли твои родители, ты живешь одним днем».

Не то чтобы Ленка сказала что-то новое. Даша и сама это знала. Но когда правду произносят вслух, она почему-то становится тяжелее. Как будто до этого она лежала где-то внутри, свернувшись калачиком, а теперь распрямилась и заняла все свободное место.

Год.

Всего год прошел с того звонка. С того голоса в трубке, который сказал: «Произошла авария». С той бесконечной дороги в больницу, которую она не запомнила, потому что плакала так сильно, что мир превратился в размытое пятно.

А потом были похороны. И много лиц. И тетя из Саратова, которая сказала: «Ну что ж ты теперь, девочка, одна осталась». Сказала так, будто это Даша выбрала остаться одной.

Ей было двадцать.

Возраст, когда родители еще нужны. Когда звонишь маме, чтобы спросить, как варить гречку. Когда папа должен учить менять колесо, даже если ты не собираешься этого делать никогда. Когда ты имеешь право быть глупой, ошибаться, брать кредиты на концерты и верить, что если что-то пойдет не так — всегда есть к кому прийти.

А у Даши такой возможности позвонить кому-то больше не было.

Ленка — подруга. Лучшая. Но Ленка — это не мама. Ленка сама по уши в своих проблемах. И Ленка права: Даша живет одним днем. Потому что если начать думать о завтрашнем — там такая черная дыра, что она боится в нее провалиться.

Даша подняла голову.

В круглом окне виднелось небо. Звезд здесь было больше, чем в Москве. Настоящих, ярких, будто кто-то рассыпал по бархату горсть блесток.

Она встала и подошла к маленькой двери, которая вела на балкон.

Балкон был ужасным. Ленка сто раз обещала его заделать, заколотить, закрыть доступ, потому что держался он на честном слове, ржавых гвоздях и молитвах. Перила шатались, доски прогнили, а когда наступала нога, вся конструкция издавала такой жалобный стон, что казалось, будто балкон умоляет о пощаде.

Даша все равно вышла.

Осторожно, на цыпочках, стараясь дышать через раз, она прижалась спиной к косяку и посмотрела вверх. Ветер трепал ее волосы. Но было хорошо, сентябрь в этом году выдался ласковым.

— Не грусти, скоро уже избавишься от меня, — раздался голос снизу.

Даша вздрогнула так сильно, что балкон жалобно скрипнул, и она вцепилась в косяк, как утопающий в спасательный круг.

— Господи! — выдохнула она, прижимая руку к сердцу. — Ты меня чуть не убил! Я думала, ты храпишь уже!

Она посмотрела вниз.

Таргитай сидел на ступеньках крыльца. В тесных джинсах, расстегнутой рубашке и с таким видом, будто он здесь всегда и жил. Его красные глаза смотрели куда-то вдаль, на лес, на поле, на звезды.

— Там душно, — сказал он просто. — А здесь ветер. Дышится легко.

Даша не знала, что ответить. Она все еще пыталась восстановить дыхание после испуга.

— И как долго ты здесь сидишь?

— Давно. — Орк повернул голову и посмотрел на нее снизу вверх. — Слышал, как ты поднималась. Думал, ляжешь спать. А ты вышла.

Он отвел взгляд. Снова уставился на звезды. И Даша вдруг поняла, что он не смотрит на нее не потому, что ему неинтересно, а потому, что дает ей пространство. Не лезет. Не спрашивает. Просто сидит рядом. Ну, почти рядом — снизу.

Даша закусила губу.

Ей стало неловко. Не потому, что он сказал что-то неправильное. А потому, что он подумал, будто грустит она из-за него. Из-за того, что он застрял в этом мире. Из-за необходимости его отправлять назад.

— Это не из-за тебя я грущу, — сказала она быстро, почти выпалила. — Ленка просто случайно напомнила о кое-чем. Она не специально, она просто переживает. Но теперь настроение — вот, — она развела руками, — плохое.

Таргитай молчал.

Даша продолжила, потому что пауза начала давить:

— У нас вообще с ней так. Она может ляпнуть, а потом переживает. Но не извиняется, потому что считает, что правду говорить полезно. Может, и полезно. Только от этого не легче.

— Ты про родителей? — спросил орк.

Голос у него был низкий, ровный.

Даша кивнула.

Потом поняла, что в темноте он может не увидеть, и сказала:

— Да.

— Давно?

Даша посмотрела на свои руки. Они дрожали.

— Год уже как. Мне только двадцать исполнилось. И вот… перед днем рождения меня накрывает потихоньку. — Она усмехнулась собственным словам. — Прямо как волна. Или как одеяло. Не знаю, как объяснить.

Орк медленно повторил, растягивая слово, будто пробовал его на вкус:

— На-кры-ва-ет.

Даша улыбнулась. Невольно.

— Это как крышкой, что ли? — уточнил Таргитай, и в его голосе проступило искреннее любопытство.

Он повернулся к ней всем корпусом, и даже в темноте было видно, как его зеленое лицо выражает сосредоточенность.

— Да, — сказала Даша, и улыбка стала шире. — Похоже. Только тоской.

Таргитай нахмурился. Подумал. Потом изрек с такой серьезностью, что Даша едва не рассмеялась в голос:

— Значит, душа есть. Только бездушных никогда не на-кры-ва-ет.

Слова были такими простыми, почти детскими. И такими правильными. Она не знала, что на это ответить. Ей вдруг стало легче от того, что он понял.

— Ты даже не представляешь, как ты это сейчас сказал, — тихо произнесла она. — Спасибо.

— За что? — искренне удивился орк.

— За то, что поверил в мою душу, — усмехнулась Даша. — А то я уже начала сомневаться.

Она вон продать ее собиралась несколько часов назад за ненадобностью, а тут ей почти комплименты вдруг делали. Дашу это смущало.

Таргитай же пожал плечами. Швы на рубашке жалобно скрипнули.

— Я воинов хоронил. У тех, у кого души не было, глаза после смерти пустыми оставались. А у тебя глаза, — он запнулся, подбирая слово, — живые. Даже когда грустные. Я по ним и понял, что ты не злой дух.

Даша вдруг подумала, что разговор куда-то сворачивает. В сторону, которая заставляет ее сердце биться быстрее. Это было странное чувство. Не страшное. Но такое, от которого ее щеки краснели, а мысли мутились.

— Так и что? — спросила она, чтобы сбросить напряжение. — Тебя когда накрывает?

Вопрос вырвался раньше, чем она поняла, что спрашивает. Обычно люди не задают такие вопросы. Слишком личное. Люди говорят про погоду, про работу, про то, что завтра собираются делать.

Но Таргитай не был обычным человеком.

И он ответил.

Без тени шутки, без попытки свернуть или приукрасить. Его голос стал тише, глубже, будто каждое слово приходилось вытаскивать из самой дальней части его души.

— Каждую ночь вижу лица погибших в бою товарищей. — Он помолчал. — Из-за этого спать сложно.

Даша перестала улыбаться.

Внутри что-то оборвалось, ухнуло вниз, и стало так стыдно, как будто она нашкодила. Только что она шутила про «накрывает», превращая свою печаль в нечто почти легкомысленное. А он сказал правду. Настоящую. Без прикрас и иронии.

— Мне очень жаль, — выдохнула Даша. И правда почувствовала, что жаль. Не из вежливости. По-настоящему.

Орк посмотрел на нее.

Его красные глаза в темноте казались двумя угольками. Но не злыми. Уставшими.

— Ничего, — сказал он, и его голос снова стал обычным. Ровным, почти спокойным. — Сегодня-то я твое лицо увидел перед сном. Спать буду крепко.

Даша моргнула.

Сердце сделало кульбит, потом еще один, а потом, кажется, попыталось выпрыгнуть через горло.

Что он сказал?

«Сегодня я твое лицо увидел».

Это прозвучало так двусмысленно. Так, будто в любовном романе герой признается, что думает о героине. Даша почувствовала, как щеки заполыхали, хотя на улице было свежо.

Но она знала.

Она понимала.

Он имел в виду ровно то, что сказал. Не больше. Таргитай был орком. Воином, который хоронил товарищей и каждую ночь видел их мертвые лица. И сегодня он увидел другое лицо. Живое. Грустное, но живое. И, может быть, это вытеснило хотя бы на несколько часов те страшные образы.

Даша поняла это.

Но все равно смутилась.

— Спокойной ночи, — выпалила она и, не дожидаясь ответа, шагнула обратно под крышу.

Балкон жалобно скрипнул.

Даша закрыла за собой дверь и прижалась к ней спиной, чувствуя, как колотится сердце.

Таргитай не ответил.

Она стояла, слушая, как ветер играет с жестяным козырьком, и думала о том, что этот странный, зеленый орк сказал ей откровенностей за одну минуту больше, чем некоторые люди за всю жизнь выдают.

А потом она подошла к дивану, натянула плед до подбородка и долго смотрела в потолок, прежде чем глаза закрылись сами собой.

Таргитай остался сидеть на крыльце.

Смотрел на маленький балкончик, который, казалось, держался на честном слове, и думал о том, что в этом мире, где все казалось неправильным, одна вещь была такой же, как дома.

Звезды.

И еще одно лицо, которое он сегодня увидел.

Орк не умел подбирать красивые слова. Не умел говорить о чувствах. Но он знал одно: если душа болит, значит, она есть.

У девчонки она точно была.

Удивительно, но сегодня он действительно чувствовал, что спать будет крепко.