Глава 25

Дождь.

И снег.

Небо, вывернутое наизнанку. Пуховые облака. Кругляш луны, повисшей над черной крышей. Чернильные сумерки…

Улица.

Лужи.

И отражения фонарей в них. Вой ветра, надрывный, безумный, но далекий. И в то же время — полное безветрие в отдельно взятом закутке. Вечер — не самое лучшее время для встреч, тем более когда встречаешься с тем, чье время — ночь. Но разве у Тельмы имелся выбор?

Ложь. Имелся, конечно.

Мэйнфорд разозлится. А Зверь и вовсе придет в ярость. Но Тельма должна знать. Она хоть что-то должна знать наверняка…

Улица обезлюдела, и наверняка не случайно. А он медлит. И это часть игры. Нелюди всегда любили поиграть.

А Тельма кто тогда?

Человек?

Или все-таки… она присела и заглянула в лужу. Лицо знакомое, обыкновенное и некрасивое. Вполне человеческое, но и он на первый взгляд не особо отличался от людей.

— Ты замерзла, — Тельма вновь не увидела, откуда он появился.

Фокусник.

— Да, — она поднялась и зонт закрыла. Снег… по сути своей снег — та же вода, а магия не любит воду, даже такая странная. Поэтому лучше потерпеть холод, чем оказаться в его власти.

Он стоял в шаге от Тельмы.

Черный костюм. Черное пальто… белая лилия на длинном стебле.

— Тебе нравятся цветы?

— Лилии?

Он поднес цветок к носу, замер, будто очарованный его ароматом.

— Твоя мать лилии ненавидела…

— Но ты все равно их присылал. Это ведь ты их присылал? Зачем?

— Просто так, — он протянул цветок, и Тельма взяла. Пускай. Потом выкинет… или нет? Если отнести в лабораторию…

— Это просто цветок, — он улыбнулся, и эта улыбка заставила сердце биться чаще. Ничего, с сердцем Тельма как-нибудь да управится. — Поверь, если бы я хотел тебя очаровать…

…волна желания поднялась изнутри, опаляя, лишая воли. Еще немного, и Тельмы не станет. Да и зачем она нужна? Полукровка.

Упрямая.

Ей же станет лучше, если поддастся. Она забудет о боли, об обидах, обо всем… она будет счастлива. А безоблачное счастье — не то ли, о чем мечтают люди?

— Нет, — Тельма зачерпнула воды из лужи и отерла лицо. — Если собираешься продолжить в том же духе, я вернусь в отель.

А он рассмеялся.

— Ты мне, пожалуй, нравишься, — это было сказано так, что Тельма разом ощутила собственную никчемность. Она устояла? Или ей позволили устоять? Сохранить остатки гордости. Зачем? А просто так… затем же, зачем позволили уйти Элизе.

Игра такая.

С лилиями и кровью.

— Что тебе от меня нужно? — она облизала губы.

И вновь отерла лицо.

— Я захотел познакомиться с дочерью. Не веришь?

— Не верю, — лужа была глубокой и грязной. И эта грязь осталась не только на ладонях, но Тельме было плевать. Она намочила в луже платок. — Где ты раньше был?

— Здесь.

— Ты же знал, что произошло с мамой…

Конечно, знал. О смерти ее писали все газеты, и по радио транслировали похороны. Тельма слышала. Ее заперли в кладовой, а кухарка, не желая слушать нытье, включила радио на полную громкость. Поэтому Тельма слышала…

— Да.

— И не подумал меня найти?

— Нет.

— А теперь что изменилось?

— Ты выросла, — он подал руку, но Тельма покачала головой. Нет уж, никаких прикосновений, будь то жест вежливости или родственные объятья. — И кровь проснулась. Это хорошо.

Ничего хорошего Тельма не видела.

— Так и будем стоять? — он спрятал руки в карманы.

— Как мне называть тебя?

— Отцом? — насмешливо приподнятая бровь. И улыбка, которая на сей раз оставляет равнодушной. Значит, очарование можно контролировать.

Дар.

Врожденная способность?

— Извини, но… лучше по имени.

— Теодор.

— Издеваешься? — Тельма вытерла ладони о пальто. Оглянулась.

Все по-прежнему.

Улица.

Мокрый асфальт. Высокий бордюр. Мостовая. Лужи. Фонари.

Дома со слепыми окнами.

Ветер над крышами.

— Нет. Это семейное имя… обычай. Странноват, конечно, — Теодор пожал плечами, — но с обычаями случается… я выбрал твое имя.

— Поблагодарить?

— Твоя благодарность не будет искренней. А это оскорбляет.

Надо же, он себя еще и оскорбленным чувствует! А что тогда остается Тельме? У нее есть отец. Не человек, но все-таки…

Этот отец здоров и благополучен. И ему плевать на Тельму, иначе нашел бы ее еще там, в приюте. А он просто вычеркнул ее из своей жизни, а теперь полагает, будто она должна испытывать к нему благодарность.

— Ты злишься. Пожалуй, ты имеешь право на гнев. Но у меня были свои резоны…

— Расскажешь?

Не то чтобы ей было любопытно… какие резоны? Обстоятельства непреодолимой силы, так пишут в контрактах, оговаривая форс-мажор.

Ураган.

Война.

Массовые пожары.

Прорыв Бездны… Бездна была спокойна. А Тельму бросили в приюте, в самом убогом приюте, который только нашелся в Нью-Арке. Ему ведь не обязательно было появляться. Забирать Тельму. Устраивать ее в собственном доме. Хватило бы чека. Распоряжения.

И все сложилось бы иначе.

— У тебя очень живое лицо, — он провел по лбу Тельмы когтем. — Но подумай, если бы все сложилось иначе, стала бы ты собой? Такой, которая есть сейчас? Сумела бы противостоять мне? И не только мне. Я не самое большое зло в этом мире, деточка.

— Значит, все — ради меня?

Она слышала это уже… от других. И больше не верила.

— Отчасти. Идем. Не следует долго оставаться на одном месте. Дождь не все следы стирает…

Он шел по лужам. И капли стеклярусом ложились на черный кашемир. В отраженном свете фонарей кожа Теодора казалась желтоватой, а лицо его… как можно было назвать его красивым?

Он не уродлив.

Но и не притягателен.

— Ты чувствуешь холод? — он раскрыл бледную ладонь и, поймав каплю, протянул ее Тельме. — Видишь?

На ладони лежала не капля, но снежинка. Белое на белом — по-своему красиво, но не в красоте дело.

— Тео говорил…

— Болтливый, беспокойный мальчик. Вырожденец…

— Мой брат?

— Да. Но это не должно тебя обманывать. Родственных чувств он не испытывает. У нас вообще сложно с… чувствами. Чужие мы любим, а своих не хватает.

Тельма, решившись, коснулась снежинки. Это ведь не шутка? Не фокус? Нет. Лед расплавился мгновенно, и на ладони Теодора осталась капля воды.

— Я был относительно молод, когда встретил Элизу. Скажем так, я и сейчас молод по нашим меркам. Я еще не утратил способность испытывать хоть какие-то чувства. В отличие от моего брата… или отца. Как бы там ни было, но эта встреча… твоя мать была яркой. Нет, я встречал и других женщин. Мне нравились светлячки. И нравятся. Они предсказуемы. Управляемы. Эмоциональны. И эмоций этих хватает на месяц или на два. Иногда дольше. Это… не просто развлечение, девочка. Это способ выжить.

Следовало ли это считать признанием?

Светлячки.

Лилии.

Способ выжить…

Но Теодор усмехнулся:

— Поверь, не только я им пользуюсь… скажем так, мне его подсказали. Холод сводит с ума, а безумие… безумие опасно. И Элиза была одной из многих. Десятой? Двадцатой? Сотой? Я никого не убивал, девочка… хотя… если откровенно, мне было все равно, что с ними происходит потом. Я был рядом, пока светлячки горели, а сгоревшие… что ж, со всеми происходят несчастья. Расставаясь, я выписывал чек. Иногда делал подарки. И никому никогда не обещал любви до гроба. Вообще ничего не обещал.

Вот только светлячки сами придумывали себе что обещания, что клятвы. Они влюблялись. Конечно, в Теодора сложно не влюбиться.

— С Элизой… не знаю, что пошло не так. Да, дар у нее был сильный. Это как получить во владение собственное солнце. Она стала таким вот солнцем. Моим огнем. Моим сердцем… — он замолчал, разглядывая влажную руку. — Наверное, если бы я был человеком, я бы сказал, что влюбился. Но мы… мы не способны на любовь. Поэтому я впал в зависимость. Мне нужно было видеть ее. Каждую секунду… каждое мгновенье… стоило ей исчезнуть, и холод возвращался. Даже не холод, а страх замерзнуть… снова остаться одному. В темноте… в темноте живут чудовища.

А сам он разве не был чудовищем?

Он шел по лужам. И роскошные туфли его промокли, но Теодор не обращал внимания на неудобства.

— Я решил, что здесь, оторванный от проклятых корней своих, буду свободен, сумею стать если не человеком, то кем-то вроде человека. И даже твое появление меня порадовало, хотя обычно мы не слишком привязаны к потомству. Скажу больше. Будь я адекватен, я бы не допустил твоего появления на свет. Я не привык делиться, девочка.

Ночи в преддверии зимы пахнут бурей. И нынешняя не исключение. Тельма нюхала свои пальцы, это отвлекало. Странно было думать, что все могло сложиться иначе.

Влюбленная нелюдь?

Разве нелюди способны на чувство? Если так, то само это чувство в корне отлично от человеческого.

— Мне позволили уйти, поверить в такую вот свободу, — он остановился под фонарем и развел руки в стороны. Запрокинул голову, и клетчатое кашне съехало. Оно походило на дохлую змею, обмотавшуюся вокруг длинной шеи.

Что это? Часть представления? Тельма устала от представлений.

Тельме хочется простоты и ясности.

— Но однажды в нашей квартире появился мой отец. Твой дед. Еще та скотина… он сказал, что пришла пора сделать выбор. Элиза и ребенок или же моя семья…

Ветер над крышами сорвался на визг.

— Я сказал, что у меня отныне одна семья, и бросил деду вызов. Я был наивен. И думал, что зависимость от Элизы делает меня сильным. Что ж… за ошибки надо платить.

Он сдернул шарф и расстегнул воротничок рубашки.

Поморщился.

Скинул пальто, не глядя, наплевав, что упало оно в лужу. Туда же отправился и пиджак. А следом за ним — шелковая рубашка.

Тельма не мешала. Стояла. Смотрела.

На гладкий столб. На гнутое стекло фонаря. На свет его, от которого глаза слезились… на белую рыбью кожу, покрытую белыми же узорами шрамов.

— Он почти вырезал мое сердце. Сказал, что оно мне мешает, а потом вновь предложил выбор. Я возвращаюсь, все-таки нас осталось немного. А он позволяет вам жить… это было щедро.

— Думаешь, он убил бы…

Узоры покрывали кожу плотно, и казалось, что само тело было сшито из лоскутов. Изгибы и лилии… изгибы и…

Лилии.

— Он этого хотел. Он… он очень стар… и помнит те времена, когда людей считали просто животными, — белесый коготь скользил по узору на плече. — Полезными. Где-то даже достаточно разумными, чтобы исполнять простые приказы, но животными. С животного можно снять шкуру. Его мясо сладко, а кости полезны. С ним можно играть. И даже привязаться… но полюбить? Это извращение. Полагаю, он жалел, что вынужден оставить меня в живых.

— Почему?

— Говорю же, нас слишком мало осталось, чтобы убивать из-за такой мелочи, как привязанность к животному. Я ушел с ним. Я оставил твоей матери достаточно денег, чтобы она не нуждалась. И больше не вспоминал о ней. Так было безопасней. Более того… наверное, если бы я остался еще немного, на месяц ли, на год… на два… сколько бы она протянула? Я ведь, несмотря на странную свою привязанность, питался ее эмоциями и даром. Как надолго хватило бы ее?

Дождь брезговал касаться белой этой кожи.

— А потом Элизы не стало. И мой отец спросил, не хочу ли я забрать тебя.

— Ты отказался.

— Отказался. Сколько тебе было? Девять? Десять? Детеныш и по человеческим меркам. А детенышей легко приручить. Ты не сумела бы сопротивляться. Не то что не сумела бы, тебе бы и в голову не пришло, что мы опасны. Вот это, — он коснулся мизинцем лба Тельмы. — Это опасно…

Желание — все тот же горький шоколад из чужой ненависти и запретного плода. Все так говорят. И разве Тельме не хотелось бы попробовать? Всего толику.

Крошечный кусочек.

Малость.

Она бы познала блаженство. Она бы поняла, где ее истинный дом и в чем ее истинное предназначение. Служить. Быть тенью от тени хозяина. И ждать не изъявления воли его, но лишь малого намека на эту волю.

Спешить услужить.

Предвидеть…

— Прекрати, — сквозь зубы прошипела Тельма. И отступила. Ноги еще слушались, хотя и подгибались. Еще немного, и она, рухнув в грязь, на коленях, на брюхе поползет к этой твари. А потом, повизгивая от восторга, будет вылизывать его ботинки.

Ни за что.

— Видишь, девочка, — Теодор не улыбался. Он стоял под фонарем, чуть покачиваясь, и узоры на коже его двигались. — Теперь ты способна это выдержать. Подумай, что было бы с тобой, попади ты к нам детенышем…

Ни имени. Ни памяти.

Ни Тельмы.

— Зачем ты все-таки появился? Сейчас? Я не нуждаюсь в тебе. Я не желаю тебя знать… и остальных тем более… я…

— Ты боишься.

— Да.

В таком страхе не стыдно признаться.

— Это правильно. Ваши страхи вас хранят, — он произнес это с печалью. — А еще они сладки, но твой я оставлю тебе. Почему… может, потому, что мой брат однажды спросил, знаю ли я, что произошло с моей полукровкой-дочерью. Или потому, что дед решил, будто половина крови — все лучше, чем ничего… я не знаю, чего они хотят. Вырезать тебе сердце?

Занимательная перспектива.

— Поиграть… или взять в дом? Мой отец как-то сказал, что кровь нужно сохранить любой ценой, а моя супруга слишком слаба, чтобы родить еще одного ребенка.

Еще одна занимательная перспектива.

— Она альва… альвы нам ближе людей, мы вышли из одного корня, но, быть может, в этом и беда… мой брат украл четверых. И ни одна не сумела доносить дитя. Возможно, дело в нашем проклятии. Возможно, в том, что земля эта слишком чужда, а новое древо — слабо. Я не слышал, чтобы и у альвов рождались дети. Не здесь. Люди же… люди — дело иное…

— А полукровка — еще и третье?

— Именно.

— И то, что я… родственница?

Теодор рассмеялся.

— Мой дед взял в жены свою единоутробную сестру. А сам был рожден от связи его отца со своею матерью. У нас иные законы, девочка. И мне не хотелось бы, чтобы тебе пришлось с ними столкнуться.

— А уж мне-то как не хотелось бы, — Тельма поежилась.

Похолодало.

Ощутимо так. И холод этот бодрил.

— Вот и замечательно. Тогда держись своего Стража. Не гуляй одна по ночам.

Почти разумный совет.

— То есть вот это вот все, — Тельма обвела пустую улицу, — затеяно исключительно ради того, чтобы меня предупредить? Конечно, спасибо большое, но… скажи, ты убил Синтию?

— Кого? — Теодор наловчился играть с чужими эмоциями, он перебирает их, словно маски, примеряя то одну, то другую.

— Синтию. Девушку… обыкновенную девушку.

— Ту глупышку, с которой играл сын? Нет. У меня нет привычки брать чужое. Это… не принято.

— А других девушек? Светлячков? Их находили в реке…

— Я не люблю воду.

— …изрезанными. Измененными. Их делали похожими на маму, а потом… убивали.

— Игра заканчивалась, — понимающе кивнул Теодор. — Но нет, это не я… быть может, отец. Или брат. Или Тео… мальчик болезненно воспринял мое бегство.

— Кто вы вообще такие?

— Сложный вопрос. Потомки Неблагого короля?

Насмешка. И большего Тельма не получит. Что ж, ей и этого хватит. Есть вопросы куда как более актуальные.

— Свирель. Что ты знаешь о свирели?

Он правильно сказал — игра.

Сейчас — в вопросы.

Чуть раньше — в благородство. Еще раньше — в любовь и привязанность. Игру он понимает. И ценит. И правилам следовать готов, не из порядочности, но потому, что игра, лишенная правил, теряет смысл. А если нет смысла играть, то жизнь зачем?

Откуда она знает?

Знает, и все.

Чуждая логика, но по-своему рациональная.

— Свирель… — Теодор прищурился. — Свирель лишь инструмент. Как топор или нож. Или скальпель. Я могу перерезать пациенту глотку. Или рассечь опухоль, которая скрывается в теле его, пожирая…

— Демагогия.

— Ее создали, чтобы остановить войну. Когда-то давным-давно… когда альвы перестали быть едины, и одни присвоили солнце, оставив другим тьму.

Все они по-своему чудовищны. И, наверное, Тельма тоже, если в ней есть их кровь.

— Та война отравила землю… но был еще шанс. Усыпить гнев. Разбудить… милосердие. Не смейся, мы тоже бываем милосердны. Как бы там ни было, но однажды король сыграл для обезумевшей королевы колыбельную, и та уснула. А следом и он, потому что свирель вытянула остатки его души. Это было печально. Они спали вечным сном, и чтобы почтить их память, альвы заключили тела в хрусталь.

— Мило.

— Не смейся над тем, чего не понимаешь…

— А разве я смеюсь? Хрустальные гробы для двух безумцев, что может быть очаровательней? — Тельма поежилась. — Ладно. А дальше?

— Дальше… дальше оказалось, что свирель не желает расставаться со своим создателем. А ведь так заманчиво было получить волшебный его голос. К сожалению, война длилась слишком долго, чтобы дух ее просто ушел вместе с поверженною королевой. Находились многие, кто пытался извлечь свирель. Или разбудить королеву. Или еще какую-нибудь глупость сотворить. Но у них не выходило.

Он любезно подал руку, помогая переступить через лужу.

Когти ветра скрежетали по крышам. И там, наверху, явно что-то происходило, куда более важное и актуальное, нежели древняя история.

— А вот людям пришла в голову разумная мысль: если одна свирель недоступна, то можно сотворить вторую. До отвращения рациональное племя. И главное, что эту идею воплотили в жизнь… да… одному изгнаннику удалось сотворить то, над чем бились многие. А то, что удалось дважды, получится и в третий раз. Полагаю, уже получилось.

— И зачем? — Тельму волновал ответ на этот вопрос.

Захватить власть над миром?

Над Нью-Арком?

Сенатом?

Над Мэйнфордом?

Он ведь не слышал… тогда, когда та, случайно подаренная Найджелом свирель заговорила с Тельмой, Мэйнфорд не услышал.

Но Теодор улыбнулся и произнес:

— Новая свирель будет играть новые мелодии…

И эта оговорка совершенно Тельме не понравилась.