Глава 11

– Намерзлась я, Софинька, – Вера отложила салфетку. – Задержались уж очень на Мере. Вон и Василь Иваныч обеду не сошел. Да и в мыльню не захотел, устал.

– Так оно лучше, – подала голос Ксения. – При батюшке и не поговоришь, все цыц, да умолкни. Так что там нынче было-то?

– Оу, это было незабываемо! – Софья засмеялась. – Алексей Петрович триумфатором, Александр и Федор – соколами! И мой человек победы стяжал. Вышел первым сам на сам. Напрасно ты, Ксюша, не поехала с нами.

– Чего я там не видала? – хозяйская дочка отмахнулась. – Вставать ни свет, ни заря, чтоб увидать, как мужики деруться? Мне и дома хорошо.

Софья взглянула на Веру, а та безмолвно просила молчать, видно, не хотела споров за столом.

– Твоя воля, – барышня не стала печалить Кутузовскую вдову, и не задела Ксению ни словом, ни взглядом. – Спасибо за обед, Верочка, а тебе, Ксюша, за беседу. Пойду, дела.

– А какие у тебя тут дела? – хозяйская дочь спросила недобро, да еще и бровь изогнула надменно.

– Дела всегда найдутся, если лень от себя гнать, – не сдержалась Софья, зная, что Ксения из породы лежебок. – Ну да каждому свое, не так ли? Увидимся.

– Ну, да, ну, да, – бросила Ксения на прощание и отвернулась.

– Софинька, так я загляну к тебе перед сном, – Вера постаралась смягчить грубость племянницы.

– Буду рада, милая, – Софья встала из-за стола, поцеловала Веру в щечку. – А с письмами помогу, даже не сомневайся.

– Дай тебе Бог, голубушка, – вздохнула вдовая. – Писать-то я не мастерица. Все с кляксами, да с помарками. Неловко, право слово, перед купцами. А просить боле некого. Разве что, Алёшу, так у него и без меня дел немало.

– Сколько ж дел-то у всех, – Ксения рассмеялась недобро. – Прям холопы.

– Ксюша, что ж ты, душа моя... – Вера растерялась, замялась и снова смотрела просительно на Софью, умоляя взглядом, не замечать слов племянницы.

– До вечера, – и снова барышня пожалела вдову, которой – она знала – приходится несладко в доме деверя: жила ни прислугой, ни госпожой, обо всех хлопотала, а взамен получала лишь работу, какую никто боле не хотел делать.

Софья вышла из столовой, прошлась до лестницы, но подниматься в свои покои не стала, а спустилась к людской. Приоткрыла дверь и заглянула одним глазком, надеясь встретить Герасима, а тот и не замедлил появиться:

– Софья Андревна, – сияющий мужик вышел к ней, – спасибо. Видать, за всю жизнь с вами не разочтусь. Заработал нынче немало. Еще один бой на Масленную, и откуплюсь!

– Герасинька, голубчик, как же я рада, – Софья положила руку на плечо мужика. – Чего ж опять благодаришь? Ты все сам.

– Ну уж, – он отмахнулся. – Мне-то сказки не рассказывайте. Кто удачи послал?

– Тише, тише, Герася, – Софья оглянулась, опасаясь, что их подслушают. – Подумаешь, капельку добавила. А тот здоровый мужик, что вышел против тебя, мухлевал!

– Знаю, – кивнул Герасим. – Ногой-то он меня пнул*, зараза такая. Если б не ваша волшба, так я бы кубарем. И прощай ставка.

– Не ушибся? – Софья встревожилась, оглядела приятеля. – Цел?

– Цел, – похвастался мужик. – И в баню уж сбегал, смыл недуга, намыл здравия. А господа-то еще в мыльне. Родька им туда и снеди отнес.

– Намерзлись, – она кивнула рассеянно. – Я и сама чуть...

– Не чуть, – Герасим затревожился, шагнул ближе. – Ступайте к себе, прилягте. Вон уж глазки слипаются. Шутка ли, с рассвета на морозе. Эдак захвораете у меня.

– И ты передохни, Герася.

– Ага, отдышусь. Лешак ваш пожаловал мне серебра. Сказал, в стенке я хорош, заработал.

Софья смутилась: не могла понять доброты Бартенева, но радовалась ей, зная как-то, что уважил Герасима из-за нее.

– Пойду, – сказала тихо и ушла.

В своих покоях Софья уселась на диванчик, обернулась к окну, провожая солнце, какое склонилось над высокими елями, прощалось, оставляя землю темноте. Барышня затосковала, сжалась в комочек, а потом и вовсе задрожала, озябнув в теплой своей комнатке.

– Пересмеялась, – уверенно сказала она сама себе и поднялась взять теплую шаль, сердечный подарок умершей тётки Ирины. Платок богатый, широкий, самого лучшего пуха, и белый, что первый снег. Вот его и накинула на себя барышня Петти, вспомнив добрым словом покойную тетушку.

Долго не просидела, пошла к столу, взялась писать письмо опекуну, да не осилила. Положила руку на столик, уронила на нее голову и задумалась, замечталась. Кружила мыслями возле Бартенева, вспоминала, как хмурился, глядя не нее, но взор его казался ярче пламени, и вот то пугало. После вспомнила свои дурные сны и разговор, о каком просила Щелыковского лешего. Более довериться было некому: Верочка бы испугалась, Кутузовы подняли бы на смех, а Герасим усадил бы в возок и увез в Кострому.

Впрочем, очень скоро Софья, какая по натуре своей не могла долго грустить, встрепенулась и оставила дурные мысли, а после – и свои покои. Хотела пройтись, чтобы не маяться бездельем в ожидании ужина. Далеко не ушла, всего лишь до малой гостиной, какая казалась ей самой уютной комнатой в мрачном доме Кутузовых.

В сумеречной тишине прошлась Софья меж кресел, погладила спинку дивана, а после прислонилась к стене, согревая озябшие пальцы. Потом и вовсе прижалась к ней щекой, впитывая жар, какой поднимался из подвальной печи в господские комнаты.

– Стужа-то какая, – прошептала барышня, глядя в окно, за каким уж наливался алый закат. – Горячего хочется...

– Приказать? – Голос Бартенева застал Софью врасплох: уставшая и продрогшая, она осталась совершенно без сил, а потому знала, что не сможет достойно ответить ни на его колкости, ни на подначки, буде такие начнутся.

– Спасибо, сама я, – ответила тихо и повернулась уйти.

– Постойте, – Бартенев осторожно взял ее за локоть. – Устали? Присядьте, я прикажу сбитня с кардамоном.

– Не утруждайтесь, я... – она не нашлась в ответом, чувствуя усталость.

– Сядьте, – он потянул ее к дивану и усадил. – Не узнаю вас, сударыня. Вы не заболели?

– Нет, совсем нет, – она помотала головой и закуталась в теплую шаль.

– Не знал, что вы можете быть такой, – Алексей устроился рядом с ней, но не близко, а ровно так, как положено приличиями.

Софья уже открыла рот спросить, какой она может быть, но в гостиную вошла Настасья, принялась расставлять свечи на столиках, и вскоре гостиная окуталась теплым светом.

– Не подать ли чего? – спросила служанка.

– Горячего подай, – приказал Бартенев. – Сбитня.

– Слушаюсь, – девица ушла, оставив обоих в уютной тишине гостиной.

– Сударыня, что с вами? – Бартенев смотрел пристально.

– Ну... – Софья вздохнула. – Пересмеялась. Так бывает иной раз.

– Похоже, мне повезло, – он улыбнулся без ехидства, тепло и искренне. – Тихий вечер в вашей компании, это редкая удача.

– Похоже, тихого вечера не случится, сударь, – и Софья улыбнулась. – Особо, если станете меня подначивать. Признайтесь, вы ведь за этим сюда пришли?

Бартенев оглядел ее шаль, задержался взглядом на косе, кончик которой виднелся из-под платка. После вздохнул, прикрыл глаза, а когда снова посмотрел, Софья вздрогнула: на миг ей показалось, что перед ней совсем другой человек. Взгляд Бартенева не поддавался описанию: ярость, пламя и под всем этим – странная, необъяснимая тоска, но и нежность.

– Алексей Петрович, голубчик, что вы? – Софья затревожилась. – Случилось чего? Почему так смотрите?

– А если б случилось, бросились бы помочь? – спросил серьезно, без шутки.

– А что нужно? – она подалась к нему. – Чем помочь? Вы только скажите!

Бартенев встал, прошелся от стены к стене, постоял возле окна, но вскоре вернулся на диван и обернулся к барышне:

– Не тревожьтесь. Ничего не случилось. Так, оторвалось кое-что.

– Что оторвалось? – Софья изумилась да сильно.

– Если б я мог объяснить, – он усмехнулся. – Считайте, что я слегка выжил из ума и приготовился слагать вирши.

– О, мон дьё, – она выдохнула и не удержалась от легкого смешка. – Сударь, как хотите, но не могу представить вас поэтом. Нет, правда, не могу. В драке могу, на палубе корабля тоже могу, но за стихами... Это чересчур.

– Надеюсь, до этого не дойдет, – он уже смеялся. – К слову, и я не рассчитывал увидеть вас одну в тишине, в темноте и в шали. Софья Андревна, вы сегодня в образе нежной особы? Пожалуй, усталость вам к лицу.

– Опять, – она уже не чувствовала бессилия, скорее, наоборот. – Опять ваши лешачьи шуточки. Уж не знаю, что там у вас оторвалось, но догадываюсь, что разум. Вот зря вы отказались от полынной настойки, глядишь, все бы осталось при вас.

– Впервые согласен с вами, сударыня, – смеялся Бартенев. – Разум меня покинул, но я обожду его возвращения. Надеюсь, разлука будет недолгой.

Софья некоторое время разглядывала лешака, а после не удержалась и захохотала вместе с ним. Вмиг слетели с нее и тоска, и тревога, и дурные мысли, какие прятала она глубоко.

– Ух, – Софья утерла смешливые слезы платочком. – Дай вам Бог, Алексей Петрович. Прогнали печаль.

– Се манифик, сударыня, – смеялся Бартенев. – Так вы обычно говорите?

– Да чего я только не говорю, – Софья пыталась унять смех.

– Не стану спорить, – он серьезно кивнул, но снова засмеялся.

– Так и вы, сударь, разговорились, не уймешь. А были таким чудесным лешим! И хмурились, и молчали, и брови гнули сурово. Что с вами сталось?

– И вы еще спрашиваете? – он нарочито удивлялся. – Вы со мной стались. Это сродни недугу, поветрию, если угодно.

– Не угодно, не угодно! – она хотел сердиться, но не смогла. – Опять вы клевещете на меня. А что я такого сделала? Не виновата, вот нисколечко!

– И снова вынужден согласиться. Стихия не виновата в том, что разрушительна, – Бартенев умолк, после взглянул на дверь, какая тихо отворилась: вошла Настасья и поставила на столик две чашки горячего сбитня.

– Не подать ли сладкого? – тихо спросила девушка, вцепившись в поднос.

– Ступай, – он отпустил ее. – Спасибо.

– Алексей Петрович, – начала Софья, дождавшись ухода прислуги, – я говорить с вами хотела, да вот не знаю, как начать.

– Софья Андревна, просто начните. Обещаю выслушать все, что решите мне сказать, – Бартенев стал серьезен.

– Вы сейчас подумаете, что и я лишилась разума, – Софья уже жалела, что затеяла с ним беседу о своих снах.

– Опять боитесь? Кого? – он страшно нахмурился.

– Вот прямо сейчас я боюсь вас. Экий грозный.

– Вы можете быть серьезны?

– Могу, – она кивнула, помолчала немного и высказала: – Алексей Петрович, что за волшба у Кутузовых?

– Вот вы о чем... – он взял чашку сделал глоток. – О волшбе Кутузовых я рассказывать не стану. Не обессудьте.

– Я вижу... – Софья не успела договорить: дверь распахнулась и на пороге показался Родька.

– Лексей Петрович! Депеша! Верховой привез! Сказал, дело спешное! – мужик подал письмо с печатью Совета чародеев.

Бартенев взял послание, сломал сургуч и принялся читать. Софья же следила за ним с любопытством, замечая и суровую складку меж бровей, и то, как становится серьезным и вдумчивым его взгляд.

– Вели седлать Яшку, – коротко бросил Щелыковский леший. – Немедля.

– Слушаюсь! – Родьку как ветром сдуло.

– Софья Андревна, придется покинуть вас. Дело, и впрямь, спешное. Меня не будет три дня, еду в Кострому. Прошу вас ничего не бояться. Волшба у Кутузовых непростая, но вас она никак не касается. Держитесь рядом с Верой, она сможет успокоить и защитить. Не удивляйтесь, она из рода Которковых, а они кое-что в этом смыслят. Дар ее невелик, но и его достанет, чтобы ваша тревога ушла.

– Хорошо, – Софья вздохнула легче и обнадежилась. – Если вы просите верить ей, я так и сделаю.

– Надо же... – он смотрел пристально, глаза его блестели, взгляд обжигал. – Мои слова не пустой звук для вас? Отрадно.

– Весть дурная? – Софья указала на депешу.

– Пока не знаю, – он нахмурился. – Дождитесь меня.

– Дождусь, – она кивнула. – Добрый путь.

– Не прощаюсь, – Бартенев пошел было к двери, но на пороге обернулся: – Ничего не бойтесь. И...

– Что? – она подалась к нему.

– И почаще носите этот платок. К лицу, – сказал и ушел.

------

Ногой пнул - в кулачных боях категорически запрещалось бить ногами.