Глава 26

Смех, что поднялся в зале Совета, никоим образом не смутил Бартенева: он твердо верил в свою правоту. Оттого и смотрел спокойно на трясущегося от хохота Чулкова, на Одоевского, какой смеялся тоненько и заливисто, будто женщина. Даже старый приятель Кадников глядел на Алексея с недоумением, словно на шаловливое дитя, проступок которого скорее веселил, нежели сердил.

– Алексей Петрович, – начал чародей, что приехал накануне из Санкт-Петербурга, – я знаю вас как умного, даже – мудрого человека. Сам император благоволит вам, доверяет вашему слову. Ваша битва с Карачуном должна войти в «Русскую волшбу» отдельным параграфом. Примите мое восхищение и уважение. Но сейчас, уж простите, не могу с вами согласиться. Что это за детский лепет? Какие еще ёлки? Какие пряники? Быть может, вы утомились в поединке с Древним?

– Отнюдь, милостивый государь, – Бартенев встал с кресла и прошелся по залу Совета, какой всегда казался ему вычурным. – Именно ёлки и пряники изменят положение вещей.

– Алёша, – Кадников покачал головой, – я всегда на твоей стороне, но тут уж...

Чародей развел руками, мол, чудишь, но не стал боле говорить обидного, умолк и ждал продолжения.

– Сударь, вы уж не сочтите за труд, объясните нам, как наряженное дерево поможет, – Юсупов, ставленник Казанской губернии, нахмурился, но его темные, чуть раскосые глаза, поблескивали любопытством, какое нельзя было назвать праздным. Странно, но этот интерес от многомудрого члена Совета, воодушевил Бартенева.

– Вот скажи мне, Юрий Вадимыч, кем тебя матушка пугала в детстве? – Алексей обернулся к Кадникову.

– Ну, – поживший пошевелил бровями, – как и всех. Карачуном и Жердяем*.

– И что, по сию пору зло на них таишь? – Бартенев прислонился плечом к стене, оглядывая тех, кого позвали на Совет: почтенные колдуны в пятнадцатом колене, в семьях которых, волшба жила уж не один век.

– Ну зло не зло, а радости мало, – Кадников покивал, а после внимательно взглянул на Алексея. – Ты это к чему?

– Да, сударь, уж поясните эти ваши речи, – Юсупов стал серьезен.

– Все, кто собрался в этом зале, знают, что Карачун – зло. Более того, каждый уверен в том, что его следует остерегаться. Так учили нас отцы, так говорили наши матери, а мы запомнили и живем с этим.

– В том-то и беда, – столичный гость нахмурился. – И совершенно не понимаю, как могут помочь эти ваши треклятые ёлки.

– И то верно, – Юсупов поднялся и подошел к Бартеневу. – Алексей Петрович, не томите, говорите.

– Вы, знаю, подарили внуку волчонка. Зверь страшный, опасный. Вот и ответьте, боиться мальчишка волка или нет?

– Помилуйте, чего ж ему бояться? – Юсупов улыбнулся. – Спали в обнимку, бегали по усадьбе наперегонки. Я вот, грешным делом, побаиваюсь: выросла зверюга, заматерела.

– Внук ваш, сударь, знает о нем только хорошее: мохнатый, теплый да и поиграть с ним куда как весело. Ребенок не предполагает дурного по незнанию, а вы опасаетесь, потому что понимаете, чего ждать от волка.

– И? – столичный смотрел неотрывно, в глазах его блеснуло понимание.

– Ну и что? Говорите уж! – Одоевский пристукнул кулаком по коленке.

– Все мы будем бояться и ненавидеть Карачуна, мы помним зло, что причинил он людям. Но дети будут помнить то, что расскажем мы. Еще лучше – если покажем. Ребятишки лучше запомнят потеху и угощения, это останется с ними на всю жизнь. Вот прямо как волк с вашим внуком, Юсупов.

– Так это ж вранье будет, – возмутился Одоевский. – Говорить сопливым, что Карачун хороший?

– Погоди, Борис, – казанец остановил громогласного Одоевского жестом. – Я внуку-то не врал, рассказал, каковы бывают волки.

– И чего?

– А все одно, не боится. С детства любит, – казанец хмыкнул. – Вот об этом вы хотели сказать, Алексей Петрович?

– Именно, – Бартенев кивнул. – Будущее за нашими детьми, не за нами. Но от нас зависит, какими они станут, о чем будут думать и что помнить. Так пусть зима останется для них веселым и беззаботным воспоминанием, временем с украшенной ёлкой и пряниками, какие принес добрый Мороз Иванович.

– И простить Карачуну все его деяния? Перестать опасаться? – встрял Кадников.

– Не простить, Юрий Вадимыч, а забыть, – Бартенев стал суров. – Уж поверь мне, самое страшное для Древнего – это забвение. А вот тех, кто будет помнить о нём, он тронуть не посмеет. В них его сила и вечная жизнь.

– И это нынешние дети, которые вырастут и станут поминать его добрым словом? – продолжил Юсупов и улыбнулся. – Все верно, хорошая память дольше скверной.

С зале наступила тишина, среди которой слышался лишь скрип пера, каким водил по бумаге служка, записывая все, что говорилось на Совете.

– Ёлки, значит, – Кадников прервал молчание. – У ворот?

– У ворот, Юрий Вадимыч, – кивнул Бартенев, и выдохнул, уж понимая, что одержал победу, мысленно поблагодарив за нее маленькую интриганку Петти и Кутузовскую вдову.

По залу зашелестели тихие разговоры, не злобливые споры: кто-то соглашался, кто-то возражал, однако, вяло и без огонька. Алексей не прислушивался к речам, а вот к своему сердцу – да. Он поглядывал на чародеев, какие неторопливо обсуждали меж собой все сказанное на Совете, и понимал, что терпение его на исходе. Бартенев думал о сватовстве и о Глинских, к которым собирался пополудни. Времени оставалось ничтожно мало, а он так и не нашел человека, который согласился бы идти с ним и просить руки Софьи: Никита Куломзин, его единственный друг, засел в Кинешме; родственники Кутузовы утратили его доверие и стали врагами.

– Алёшка, чего затих? – подкрался Кадников. – Опять ты триумфатором, вояка. Видал? Согласились. Теперь одно на уме, у кого ёлка будет выше всех.

Бартенев оглядел пожившего чародея и решился:

– Юрий Вадимыч, окажи услугу... – не договорил: к ним подошли многомудрый Юсупов и столичный гость.

– Алексей Петрович, – начал петербуржец, – император пеняет вам. Недоволен вашим холостым положением. Велит жениться, чтобы славный род Бартеневых не угас. Сватает вам Анну из семьи Голицыных.

– Прошу передать низкий поклон Петру Алексеичу, – Бартенев почтительно склонил голову. – Приказ императора исполню, женюсь. Однако невеста уже выбрана.

– Алёшка, ты под венец собрался? – Кадников поперхнулся и закашлялся.

– Сегодня попрошу руки. Если мне не откажут, так венчаюсь до Масленой.

– Я доложу императору, – кивнул столичный. – Засим откланяюсь. Следует как можно быстрее оповестить губернии о Совете ну и о ёлках. К новогодней ночи* должны стоять у всякого богатого дома, а там, глядишь, и на площадях станут наряжать, ряженые будут кричать про деда Мороза.

– Добрый путь, – первым попрощался Юсупов, какой недолюбливал петербургских посланников.

После ухода столичного соглядатая, засобирались и остальные: зал опустел, остались трое и продолжили разговор.

– Алёшка, кто ж невеста? – Кадников все еще выглядел изумленным.

– Несложно догадаться, – хмыкнул казанец. – Софья Андревна Петти. Я прав?

– Правы, – кивнул Бартенев. – Нынче ждут меня у Глинских, а одному идти...

– Чего ж одному?– Кадников обрадовался как дитя. – Я схожу, поручусь за тебя. Однако свезло мне, самого Щелыковского лешего под венец отправлю.

– Пожалуй, это лучшая ваша победа, – Юсупов кивнул. – Судя по вашему рассказу о барышне Петти, девушка она достойная и самоотверженная. Вот что, пойду-ка я с вами, не упущу случая увидеть ее. Да и двое сватов лучше, чем один.

– К которому часу быть? – Кадников оправил камзол и махнул слуге, чтоб подал шубу.

– К полудню, Юрий Вадимыч, – Бартенев послал старому чародею взгляд, полный благодарности, а после обернулся к казанцу: – Знаю, что вы человек занятой, Иван Иваныч, но буду рад вашей помощи.

– Сделаю все, что в моих силах, – Юсупов засмеялся. – Позволите дать совет?

– Отчего же нет? Мудрое слово дорого, – Алексей кивнул.

– На сватовстве молчите. Мы уж постараемся с Кадниковым, уговорим Михайлу Ильича.

– Совет приму, благодарствуйте, – Бартенев наскоро поклонился и метнул взгляд на дверь: торопился.

– Так не прощаемся, – Кадников стукнул Бартенева по спине. – Беги уж, жених, а то стоишь, копытом бьешь, не хуже коня.

– В полдень у дома Глинских, – Алексей снова поклонился и выскочил на улицу.

Кострома поутру казалась хлопотливой: сновали по улицам люди, тащились груженые телеги, даже бездомные псы смотрелись деловито, поспешая по своим собачьим делам. Торопился и Бартенев: не без радости вскочил в седло, погладил гриву Яшки, какого Герасим привел с постоялого двора на рассвете.

– Давай, друг, не подведи, – прошептал Бартенев и тронул коня, какой пошел бодрой рысью, распугав детишек, что сгрудились возле забора.

По Русиной проехал бодро, дальше – увяз в толпе, какая собралась возле Мучных рядов, однако, решимости не утратил, вытерпел и давку, и задержку. Бартенев спешил забрать подарок для Софьи, какой по его указу заказал Семён ранним утром в городской лавке.

Не то чтобы Алексей совсем не понимал дамских желаний, но опасался не угадать с подарком. Впрочем, он неплохо знал хозяйку лавки, с которой у его друга Никиты была легкая и скоротечная любовная связь; та слыла разумницей, и имела представление о том, как угодить и дамам, и кавалерам. Потому Бартенев и доверился ей в столь важном деле, как подарок к сватовству.

– Ульяна Тихоновна, доброго утра, – Алексей вошел в светлую лавчонку.

– Сударь, и вам утречка, – улыбчивая дама поспешила навстречу. – Как я рада, что мы встретились по такому случаю. Скоро ли свадьба?

– Не стану отвечать заранее, – Бартенев сдвинул шапку и растерянно потер лоб.

– Алексей Петрович, впервые вижу вас таким встревоженным, – хихикнула дама. – Обычно суровы и смотрите решительно. Ну да не о том речь. Торопитесь, вижу?

– Точно так. Готово?

– Поняла, – лавочница отошла за прилавок, достала ларец* – небольшой и богато инкрустированный. – Тут ленты, румяна, пряжки для башмаков и склянка с фиалковым маслом. Ну и коробочка с серьгами, как и просил ваш слуга Семён. Я лично разбудила Прокудина, он по ювелирному делу лучший в Костроме. Отыскали с синим турмалином, как вы велели.

– Точь-в-точь... – Бартенев смотрел на драгоценные камни, такие же синие как и глаза Софьи.

– А кто ж счастливица? – глаза Ульяны светились любопытством.

– Софья Петти, – Бартенев улыбнулся.

– Батюшки, неужели барышня Петти? – лавочница засмеялась. – Погодите, сударь, добавлю и от себя подарок для Софьи Андревны. Мы с ней давние знакомые.

Ульяна снова нырнула за прилавок и достала кружевные подвязки редкой воздушности и привлекательности:

– Барышне понравится, – подмигнула лавочница и спрятала красоту в ларец. – Будьте счастливы, Алексей Петрович.

– Спасибо, Ульяна, – Бартенев выложил на прилавок увесистый кошель. – Довольно?

– Вашей невесте повезло, – лавочница просияла улыбкой и спрятала золото. – Щедры.

Бартенев кивнул, подхватил ларец и вышел в морозное утро, какое вот-вот должно было перейти в день. Он оглядел синее небо, зажмурился от яркого солнца и позволил себе миг счастья: просто стоять, вдыхать холодный воздух и чувствовать, что мечты готовы осуществиться. Впрочем, скоро он опомнился и поехал домой, где попал в заботливые руки Семёна, какой взялся обиходить хозяина и одеть к сватовству. Уже через полчаса Бартенев с ворчанием сбежал от слуги, какой долго еще преследовал его, чтобы смахнуть пылинку с обшлага хозяйского рукава.

Ровно в полдень Алексей остановил Яшку у ворот дома Глинских, огляделся и увидал Герасима, что стоял, привалившись плечом к забору:

– И ты тут? – спросил, сойдя с седла.

– А где ж мне быть, если не при барышне? – ушлый хмыкнул, глумливо ощерился, но в глазах его увидал Бартенев печаль, причину которой понял сразу.

– В моем доме всегда найдется место для тебя, Герасим, – тихо сказал Бартенев. – Служить не заставляю, ты теперь вольный, но тебе могу доверить Софью Андревну. Будешь при ней, жалованье тебе положу.

– Умному-то много слов не надо, чтоб враз все понять, – Герасим смел с лица глумливость и посерьезнел. – За то и уважаю вас, Алексей Петрович. Просить-то я не мастак, а вы вон сами все разумели. Барышня мне дорога, да и нет у меня никого, кроме нее. Благодарствую, сударь, останусь при ней. Себя не пожалею, а ее сберегу. И отвезу, куда надо, и привезу. Ну и другое чего, ежели надо.

– Беречь ее – моя забота, – Бартенев чуть нахмурился.

– А кто ж спорит? – легко согласился Герасим. – Токмо у вас дела, чай, возле ее юбки сидеть не будете. Вот тогда уж и я пригожусь.

– Добро, – Бартенев кивнул и увидал, как из-за поворота выезжает колымага Кадникова. – А вот и сваты.

– Не трепыхайтесь, согласится она, – ушлый снова ухмылялся. – С рассвета мечется по покоям, вас дожидается.

– А я тебя спрашивал? – Алексей свел брови к переносице.

– А я, чай, сам не дурак, догадался, об чем тревожитесь, – мужик хохотнул. – Пойду уж, вам теперь недосуг лясы точить.

Бартенев не ответил, пошел к колымаге, встречать Юсупова и Кадникова, какие принарядились, смотрелись молодцевато и бодро. Так втроем и пошли к крыльцу, на какое уж вышел Глинский, чтоб приветить гостей.

– Добро пожаловать, – приветствовал Михайла Ильич.

Бартенев не слушал того, что отвечали сваты, стоял за их спинами, прижимая к боку ларец. Думал мало, больше прислушивался к себе и к собственному сердцу, какое гулко стучало в груди. Однако через миг озлился: из дома вышел Андрей Глинский, обжог Бартенева яростным взором, нахлобучил шапку и кинулся за ворота.

– Это старшенький мой, – Глинский проводил взглядом сына, какой быстро зашагал вниз по улице. – Дела из дома гонят.

– Михайла Ильич, что ж гостей на пороге держишь? – попенял Кадников. – Мы ж не просто так, а по важному делу.

– Милости прошу, – Глинский пригласил в дом. – Честь немалая. Почитай весь Совет ко мне пожаловал. Вот уж не ведаю, к добру ли?

– Хитер, ой, хитер, – вступил Юсупов, проходя в переднюю. – А то ты не знаешь, с чем пожаловали.

– Так ведь всякое бывает, – довольно улыбнулся Глинский. – Ждешь с одним, а выходит другое.

Бартенев тяжко вздохнул, догадавшись, что трое поживших чародеев принялись разыгрывать сватовство по старинке: с шутками, иносказаниями и велеречивостью. Алексею пришлось смириться и покорно следовать традициям: молча пойти в гостиную, присесть на гамбургский диван и ждать, пока пожилые вдоволь натешатся. Впрочем, его настроение сменилось на хорошее: он почувствовал запах фиалок, поняв, что совсем недавно в комнате была Софья. О ней он и думал все то время, что сваты вели беседу. Бартенев смотрел на морозные узоры, что покрыли причудливой вязью оконные стекла и блестели в полуденном солнце. Вспоминал страшную ночь у Голубого ключика, понимая, что источником его отваги и силы была маленькая синеглазая девушка. Он не успел додумать до конца свою мысль, услыхав, что к нему обратился Глинский:

– Неволить Софью не стану. Пусть сама ответит тебе, Алексей Петрович. Нынче-то вон как, без согласия замуж ни-ни*. Так ты ступай в малую гостиную, она придет к тебе, а уж договоритесь иль нет, не ведаю.

– Благодарствую, – Бартенев поднялся с дивана, прихватил ларец и быстрым шагом покинул гостиную, оставив пожилых чародеев наслаждаться обрядом.

Он миновал коридор, отворил дверь малой гостиной, а войдя, поставил свой подарок на стол и принялся ждать. В тот миг, когда от волнения зашумело в голове, когда кулаки крепко сжались, на пороге показалась Софья:

– Бонжур, Алексей Петрович, – она изящно поклонилась, после выпрямилась и выставила ножку в прелестном башмачке, похваставшись и кружевом нижней юбки и блеском шелкового платья.

– И вам доброго дня, сударыня, – Бартенев сказал первое, что пришло на ум: Софья была ослепительно хороша собой, сияла счастливой улыбкой и здоровым румянцем щек.

– Оу, это мне? – она указала на столик. – Это же сватовской ларец. Любопытно, что вы туда положили, сударь. Неужели, нитки? Или кусок шелка? Ой, нет, там, наверно, книга, чтобы я стала такой же скучной как и вы.

– И когда же вы со мной скучали, Софья Андревна? – Бартенев и не хотел, но улыбнулся: она умела его развеселить.

– Ваша правда, – она покивала. – С вами, сударь, сплошные хлопоты и тревоги. То на кулачках деретесь, то огнем швыряетесь, а давеча и вовсе дом развалили.

– И все из-за вас, – попенял. – Жил себе спокойно, так нет же, явились и перевернули все вверх дном.

– Должно быть, поэтому вы и пришли просить моей руки, – она развеселилась, засмеялась и пошла к столику. – Можно?

– Изволь, синичка, – Бартенев с трудом удержался, чтобы не обнять барышню.

Она осторожно открыла ларец и долго разглядывала подарки, после робко потянулась за коробочкой, достала серьги и тепло улыбнулась:

– У моей матушки были серьги с турмалинами, – Софья прикоснулась пальцами к камням. – Спасибо, Алёша. Очень красиво.

– Не угодил? – Бартенев почувствовал печаль в ее голосе. – Что ты? Не рада? Мне или подарку?

– Я... – она умолкла, тем и напугала.

– Откажешь? – он крепко сжал кулаки. – Андрея выбрала?

– О, мон дьё, – она тяжело вздохнула. – Опять вы со своей ревностью. Я просто очень боюсь за вас. Если мы не сможем сделать Карачуна добрым дедушкой, то он явится за вами. И все из-за меня. Скажите, как прошел Совет? Согласились?

Бартенев с трудом понимал, что она говорит, однако, попытался сдержать свой гнев:

– Согласились. Все будет так, как мы задумали, – ответил спокойно, но через миг снова разозлился: – Софья, так ты дашь ответ?!

– Правда? Согласны? – она просияла. – А что это вы кричите? Вон и брови нахмурили, и кулаки сжали. Алексей Петрович, голубчик, не пугайте.

– Софья, – упредил голосом, – не шути. Да или нет?

– Страсти какие, – она прыснула смешком. – Да, говорю. Довольны?

– Не расслышал, – Бартенев мгновенно перестал злиться, ощутив радость, какая сделала его легким, словно перышко. – Скажите громче, Софья Андревна.

– Да! – крикнула и захохотала.

Бартенев поймал смешливую в объятия и крепко прижал к себе, а после услышал тихие ее слова:

– Алёша, я так боялась, что ты передумаешь и не придешь за мной.

– Ждала? – он жадно вдыхал запах ее волос.

– Очень, – она обняла его.

– Надеюсь, ждала не из-за сватовского ларца.

– Опять ты клевещешь на меня, – она вздохнула. – И за что я тебя люблю? Совершенно не понимаю.

Бартенев не ответил, но понял, что иногда слова не просто звук, а то, что может убить или подарить огромное счастье.

------

Жердяй - персонаж славянской мифологии, нечистая сила, очень длинный и худой дух, бродящий ночью по улицам.

Новогодней ночи - по указу Петра Первого новый год начали праздновать первого января.

Ларец - подарками жениха на сватовство обычно были ларчики с лентами, иголками, нитками, башмаки, серьги, пряжки, румяна, белила и другие женские радости

Без согласия замуж ни-ни - по указу Петра Певрого о заключении браков: родственники могли устраивать брачные союзы, однако, не имели права настаивать на согласии жениха или невесты.