Глава 28

– Ну что там, Никита? – Бартенев приподнялся в открытом возке, глядя на церковь. – Есть кто? Софья не простит мне опоздания.

– Алёшка, уймись! – Куломзин стянул шапку с головы, подкинул ее высоко и засвистел. – Праздник нынче, а ты лоб наморщил! Таким лешаком к невесте пойдешь? Эдак она сбежит из-под венца. Улыбнись, друже, развеселись!

Бартенев постарался выглядеть спокойным, однако, мысли тому не способствовали: ночью думал о Софье, о том, как непросто будет ей – юной – ужиться с ним. Он тысячу раз проклял свои лета, о каких она часто шутила, опасаясь несогласия меж ними в супружестве. Алексей догадывался, что все тревоги лишь плод его фантазии, но отринуть не мог, позабыть – и подавно.

Бартенев верил в свои чувства, но уверенности в Софье не ощущал, понимая, что влюблена в него оттого, что предстал перед ней героем и спасителем. Он прекрасно знал легкость натуры своей невесты, подозревал в ней ветреность, присущую юности, и совсем не хотел думать о том, что вскоре наскучит ей. Притворяться он не умел, знал, что не сможет изменить своего характера: вдумчивого, обстоятельного и, быть может, пресного.

– Софья, ты знала, за кого идешь, – шептал себе под нос Бартенев, глядя на церковь, что на Русиной улице, на гостей, собравшихся, чтоб своими глазами узреть венчание, о каком давно уж судачили в Костроме; шутка ли, сам Щелыковский леший, у которого золота некуда девать, женится на небогатой Петти. Впрочем, говорили и о том, что красота невесты суть есть главное ее приданое, в том соглашались и ничего дурного не видели.

– Алёшка, чего замер? – смеялся Никита. – Выходи, приехали.

Бартенев встрепенулся, поняв, что возок уж встал перед церковью, а он того не заметил, глубоко задумавшись. Пришлось подняться, поклоном приветствовать гостей и тех, кто пришел поглазеть на свадьбу.

– Давай, давай, – понукал Куломзин. – Встань тут, дождись сватов.

Бартенев неподвижно стоял там, куда определил его Никита, ожидая Кадникова и Юсупова, какие чинно выходили из богатой колымаги. Он время от времени бросал взгляды на дом Глинских, что стоял рядом с храмом, примечая все: суету у ворот, нарядного и благостного Герасима, снег на заборе и даже пушистую кошку, какая пропетляла меж сугробов и юркнула за угол.

Он тяжко вздохнул, чувствуя на себе любопытные взгляды, а после поднял голову к небу, необычайно синему и прозрачному. Солнце на миг ослепило его, но и порадовало яркостью, какая украсила все вокруг: снег искрился, отливал серебром, будто нарочно принарядил Кострому к свадьбе.

– Идут, – шепнул Куломзин, встав рядом. – Софья Андревна чудо как хороша. Тебе повезло, Алёшка.

Бартенев подобрался, устремив пристальный взгляд на Софью: та сияла красотой, нарядом редкой изысканности и вкуса. Свадебное платье спорило белизной со снегом, долгая фата обрамляла личико барышни, белый мех укрывал хрупкие ее плечи, а серьги с турмалином – подарок к сватовству – поблескивали и искрились на солнце. Впрочем, через миг Алексей догадался, что невеста в смятении: об этом говорил ее взгляд – тревожный и немного смущенный.

Народ, что собрался у церкви, загомонил, гости зашевелились и подались вперед. На паперти образовалась сутолока, какая и позволила Бартеневу нарушить приличия и подойти ближе к Софье. Краем уха он слышал приветствия сватов, громкие и бодрые ответы Глинских, что явились к венчанию, но без Андрея.

Алексей не стал терять времени, зная, что его ничтожно мало для серьезного разговора:

– Софья, послушай, – тихим голосом начал он, – если не уверена в своем выборе, если сомневаешься, я сей же миг отпущу тебя.

Она вздрогнула и подняла на него взгляд: синие глаза сверкали изумлением и обидой:

– Алёша, ты передумал? – ресницы ее затрепетали. – Я догадывалась, что ты откажешься. Чувствовала.

– Софья, что ты? – Бартенев затревожился, шагнул к ней ближе. – Никогда не откажусь, ни за что.

– Я не понимаю... – она нахмурилась. – Тогда к чему такие речи?

– Синичка, ты ведь знаешь какой я. Тебе будет непросто со мной.

– О, мон дьё, – она вздохнула облегченно и просияла улыбкой. – И это все? Ты не хочешь делать меня несчастной?

– Я сделаю все, чтобы ты стала счастливой, – голос его дрогнул.

– Ты обещал на мне жениться? – она склонила голову к плечу.

– Обещал, – он уверенно кивнул.

– Ну так сдержи слово, – она засмеялась. – Едва до обморока меня не довел.

– Софья, ты понимаешь, что тебе придется жить со мной? Это навсегда, – Бартенев очень хотел, чтобы это навсегда было счастливым.

– Алёша, – голос ее стал невыносимо нежным, как и взгляд, – я очень люблю тебя. И это все, что я могу сказать в свое оправдание.

– Тебе не в чем оправдываться. – В душе Бартенева все еще звучало ее нежное признание, делая счастливым.

– Да? – она кокетливо похлопала ресничками. – А смотришь так, будто я виновата. Алёша, сделай милость, отойди. Глядят на нас, а мы суесловим у притвора.

Бартенев выдохнул, успокоился и решил, что все его терзания и надуманные беды разрешимы, ибо необратима лишь смерть, а она покамест не торопится ни за ним, ни за очаровательной интриганкой, какая чудом согласилась стать его женой.

– Если ты настаиваешь, так и быть, женюсь, – сказал Бартенев ехидно и отступил на шаг.

– Невыносимая любезность, – Софья тихонько хихикнула. – И удручающее благородство.

Бартенев искал для нее красивые слова, он хотел сказать ей о своей любви, но не смог, поняв, что никакие речи, даже самые витиеватые, не смогут передать его чувств.

– Алёша, я знаю, что ты меня любишь. Можешь не говорить мне об этом, – Софья улыбнулась очень тепло и искренне. – Ты так морщишь лоб, что мне тебя жаль. Ну не мучай себя, не ищи слов.

Он уже собрался ответить ей, сказать, что она – дар Божий, но не успел: Куломзин кивнул и указал ему на притвор, за каким виднелось церковное нутро в сиянии свечей и лики икон, сулившие прощение и благодать. Бартенев скинул шубу, какую подхватил расторопный Никита, заметил, что и с плеч Софьи сняли мех, после сделал шаг и уж более не думал ни о чем, кроме девушки, что стояла рядом с ним.

Венчали быстро, как и велел император после одной из свадеб, где утомился стоять и слушать. Бартенев не был признателен теперь Петру Алексеевичу, почувствовав глубину обряда и сакральный его смысл. Он был серьезен, принимая новую свою ипостась и радуясь ей. Трепетание свечей, запах мирры и ладана, голос церковника – все это смешалось в один чудесный миг, в каком он был и собой, и ею – маленькой девушкой, что доверила ему свою честь и свою жизнь, приняла его имя и стала его семьей, надев обручальное кольцо.

– Господи, Боже наш, славою и честью венчай их! – батюшка свершил таинство.

Бартенев выдохнул и крепко взял Софью за руку мгновенно ощутив ее ответное пожатие. Гости, что стояли за их спинами, тихо зашептались и потянулись вон из храма, пошли и молодые – рука в руке, плечом к плечу. И уже на паперти, когда яркий солнечный свет ослепил, когда оглушил малиновый колокольный звон, Бартенев обернулся к жене и сказал:

– Синичка, если сей миг пойдет снег, я не удивлюсь. Вечор Семён уморил меня нытьем и перечислением добрых примет.

– Откуда ж ему взяться? – отозвалась Софья весело, глядя в небо. – Морозец, ясно.

Она не успела договорить: посыпалась мелкая снежная пыль, сиявшая не хуже самоцветов, осела на плечах молодых, на волосах и на счастливых лицах, а после слетела легко и развеялась.

– Дедушка Мороз подарок прислал, – Софья вздрогнула.

– Добрый и щедрый, – усмехнулся Бартенев. – Синичка, не дрожи, я рядом.

До дома Бартенева добрались весело: Никита задорно свистел и швырял в толпу серебро, народ в ответ кричал, даже именитые гости поддавшись веселью, гомонили и смеялись. Свадебный по езд растянулся по всей Московской: возки и колымаги заполонили улицу.

– Алёша, как красиво, – восторженно прошептала Софья, войдя в огромную переднюю, украшенную к празднику.

Бартенев не ответил, глядя на красавицу жену, зная наверно, что для нее все сегодня впервые: венчание, ассамблея и толпа гостей.

– Нам куда встать? – она засуетилась.

– Ступай за мной, – Бартенев потянул. – Стой. Семён все подаст. Ты держишь поднос с игристым, я подаю пряники*.

– Я не думала, что будет так много гостей, – Софья сияла улыбкой, на какую откликались: поздравляли искренне, от сердца.

– Рада? – тихо спросил Бартенев и получил в ответ лучистый взгляд синих глаз.

Много время спустя, когда свадебный стол опустел, когда гости утомились, танцуя, Бартенев отыскал взглядом Куломзина и кивнул ему; друг не подвел, поняв все и сразу.

– Огненная потеха! – крикнул Никита, взбодрив уставших. – На площади! От Алексея Петровича подарок в честь молодой жены!

Софья качнулась вслед за всеми, однако, Бартенев удержал ее, прошептав:

– Синичка, хочешь идти? – спросил и ждал ответа.

– А можно не пойти? – она облегченно выдохнула. – Алёша, не хочу. Я все вспоминаю Щелыково, когда ты привез шутихи. Тогда думала, что погибну. Горькая потеха получилась.

– Забудь. Не вспоминай дурного, иначе рассержусь.

– Я все равно не испугаюсь, – она лукаво улыбнулась. – Надо попрощаться. Вон уж и Верочка зовет.

Через время, когда последний гость покинул переднюю, Софья прислонилась плечом к стене и обернулась к Бартеневу:

– И кто сказал, что ассамблеи – это весело? Сутолока, пустословие и никакой радости, – она улыбнулась. – Я так проголодалась.

– Приказать подать? – Бартенев скинул богатый камзол и бросил его на перила лестницы.

– Нет, – Софья чуть смутилась. – Алёша, дай мне немного времени, я...

– Я дам тебе все, что ты пожелаешь, – он шагнул к ней и крепко обнял. – Откуда печаль в глазах, синичка?

– На свадьбах принято плакать, – она вздохнула и прижалась щекой к его груди.

– Устала? – Бартенев прикоснулся губами к виску жены.

– Нет, – она зажмурилась и улыбнулась. – Отпустишь меня ненадолго? Я скоро.

Алексей не посмел удерживать ее, смотрел как легко она поднимается по лестнице, а после ушел в свои покои, где поджидал его верный Семён; тот подал умыться, помог переодеться и тихо ретировался, притворив за собой дверь.

Бартенев бродил по покоям, стараясь унять волнение, такое непривычное и такое будоражащее. После вздрогнул, когда дверь приоткрылась и на пороге показалась...Настасья:

– Софья Андревна велели, – служанка поставила на столик поднос с закусками и чарками.

– Ступай, – в Бартеневе закипал гнев, порожденный обидой: Софья не торопилась к нему.

– Долгия лета, – пролепетала Настя и выскочила за дверь.

– Долгия лета ожидания, – проворчал Алексей и нахмурился. – Ладно, пеняй на себя.

Он ринулся к двери, распахнул ее и столкнулся с Софьей; та стояла, опустив голову и крепко зажав в кулачке ворот шлафрока.

– А я вот... – она замялась.

Бартенев не вынес ни своего волнения, ни ее:

– Я очень рад тебе, – заговорил быстро и горячо. – Когда бы ты ни пришла, я всегда буду рад тебе.

– Я знаю, только... – ее щеки покрылись румянцем.

– И я знаю, – Бартенев подхватил ее на руки и понес к себе.

– Алёша, отчего же ты сердишься? – Софья обнимала его за шею теплыми руками.

– Не сержусь, – он усадил ее на постель и потянулся снять бархатные башмачки. – Ты не спешила.

– Я торопилась, как могла, – Софья принялась оправдываться.

– А я ждал, сколько мог, – Бартенев взял ее за пятку. – Маленькая.

– Щекотно, – они поморщилась.

– Синичка, – Алексей не справился с собой, утратил сдержанность и оставил жадный поцелуй на ее шее. – Об одном прошу, не бойся меня.

– Я не боюсь, – она потянулась к его волосам, запуталась пальчиками в смоляных прядях.

Бартенев прислонился лбом к ее лбу, вдохнул чарующий запах фиалок и позабыл себя; его поцелуй отнял у нее возможность говорить, а ее ответный порыв – лишил его рассудка; легкий ее шлафрок полетел на пол, вслед за ним – шелковая рубаха. Он чувствовал ладонями теплый атлас ее кожи, жадно упивался ароматом ее тела и жаркими смелыми поцелуями, которые она дарила ему. Он увяз в сладости ее любви, готов был задохнуться и погибнуть в ее объятиях. Она же отдавалась его любви, самозабвенно и радостно, но вскоре дернулась и сжалась, и Бартенев принялся возвращать долг за боль, которую причинил. Он шептал ей о своей любви, осыпал поцелуями и снова шептал, она обнимала и слушала, прикрыв глаза и нежно улыбаясь. Он заставил ее забыть о боли, а она в ответ едва не погубила его пылкой страстью.

Много время спустя, когда обессиленный Бартенев потянулся обнять Софью, она со смехом сказала:

– Оказывается, ты умеешь быть красноречивым.

– Приходи почаще, синичка, – он поцеловал влажный ее висок и зарылся лицом в ароматные светлые локоны. – Мое красноречие буйно цветет только рядом с тобой.

– Может, мне и вовсе не уходить? – она провела ладошкой по его груди.

– Думаешь, я отпущу? – ответил и снова потянулся к ней.

***

Колокол Ильинского храма, что на Русиной улице, громко звякнул. Звон его полетел по Костроме, добрался до Московской и ударился о стену большого дома Бартенева, разбудив хозяина.

– Софья... – сонно пробормотал Алексей, протянув руку.

– Я еще немножко посплю, – едва слышно отозвалась Софья, обхватив его ладонь теплыми пальцами. – Я совсем немножечко...

– Спи, синичка, – Бартенев открыл глаза и повернулся к жене. Он хотел, чтобы она проснулась, и он стал первым, кого она увидит этим утром.

Софья не подвела его и теперь: приоткрыла глаза, улыбнулась и поцеловала его в плечо.

– Я тебя утомил? – спросил, улыбнувшись.

– Я не стану упрекать тебя за это, – Софья присела на постели и сладко потянулась. – Прикажу подать тебе умыться и завтракать...

– Не уходи, – Бартенев ухватил ее за локон.

– Но...

– Не уходи.

------

Игристое и пряники - в старину жених и невеста принимали свадебных гостей вместе, угощая игристым и медовыми пряниками.