Глава 17

Неделя прошла в терпеливом ожидании. Я обходила гончарню каждый день, трогала заплатку - она твердела, меняя цвет с тёмно-коричневого на более светлый, покрываясь сеткой мелких трещинок.

Дома мы с Яриком занимались огородом: рыхлили и пололи грядки, убирали лишнюю траву, таскали валежник. Проблему с дровами нужно решить до осени, но как это сделать, я пока не знала.

Ярик теперь часто исчезал - то с Ванькой у кузницы (Петька, как выяснилось, позволял им меха качать, пока сам что-то правил у наковальни), то на выгоне, где паслись деревенские коровы.

Как-то раз, возвращаясь с речки с ведром воды, я застала их у нашего плетня. Ярик и Ванька, коренастый кареглазый мальчишка, с упорством копали ямку. - А что это вы? - спросила я, ставя ведро. - Улей, мам! - восторженно сообщил Ярик. – Дядя Петя сказал, что у Анфисы рой собирается улетать. Мы ему новый дом делаем! Он показал, как. - Глиной обмажем, чтоб тепло было, - авторитетно добавил Ванька. - И соломы сверху. Только ты, тётя Зоя, не наступи.

Я посмотрела на их перепачканные в земле руки, на серьёзные, озабоченные важным делом лица и вдруг почувствовала, как на глаза наворачиваются слезы.

На восьмой день Петька пришёл к нашему дому на рассвете. Я только растопила печь, чтобы заварить чай из собранных накануне листьев смородины.

Он постучал костяшками пальцев в притолоку, не заходя. - Утро доброе! Пора уже пробовать. - Проходи Пётр. Позавтракай с нами, и пойдем.

Он немного потоптался, но все-таки зашел. Мы позавтракали, тихонько переговариваясь и шутя.

К гончарне мы шли молча. Воздух был свежим, прозрачным, пахло дымком и мокрой землей.

Петька сходу развёл внутри печи маленький, аккуратный костёр из лучин и щепок. Огонь заиграл, осветив знакомые стены, отбрасывая пляшущие тени на свод с тёмным обручем. - Сначала совсем немного - чтобы просохло окончательно, - пробурчал он, подкладывая лучину. - Потом жару добавим.

Мы сидели на двух чурбаках, принесённых с улицы, и смотрели на огонь. Треск поленьев был уютным, почти домашним. - Про глину то ты помнишь? - спросил он вдруг, не отрывая взгляда от огня. После дождя все уже просохло. - Помню, конечно. А чем она отличается от этой глины, что тут в ямах, у гончарни? Здесь ведь тоже глина качественная, для посуды очень хороша, спросила я. - Я не гончар, всех ваших тонкостей не знаю, но Федосеев для заказов городских глину всегда брал у реки, недалеко от брода. Посмотришь, тебе виднее будет. После полудня сходим. И… мальца своего возьми. Место там спокойное.

- Возьму конечно, - ответила я.

Жар постепенно нарастал. Петька осторожно подбросил еще несколько сухих полешек. Печь приняла их с тихим гулом. Ни один шов не пошёл трещиной.

- Ну что, отлично получилось, сказал Петька.

- Теперь можно и по-настоящему топить.

Он потушил огонь, засыпал угли песком. Мы вышли на улицу. Свет уже был золотым и тёплым. - Так что, после полудня? У брода? - уточнила я. - У брода, - кивнул он и, переложив клещи с плеча на плечо, зашагал прочь.

Я осталась стоять на пороге. Изнутри ещё тянуло сухим, добрым теплом. А из-за угла, с криком и топотом, уже неслись двое мальчишек - мой и Анфисин, с палками на плечах, воображая себя стрельцами. Ярик, увидев меня, крикнул, не сбавляя бега: - Мам, мы с Ванькой улей почти доделали! - Отлично, молодцы! – крикнула я им вслед. - У-у-у! - было мне ответом.

Я зашла в гончарню в последний раз перед уходом. Постояла в центре, где стояло кружало. Получится ли? Будет ли слушаться глина? Я не знала.