Глава 61
Дед Макар ещё долго стоял и смотрел вслед Огнеславе.
– Макар, ты чего? – тронула его за плечо Марьяна. – Аль неможется?
– Какое там неможется. Ты видела? Видела, Марьяна? Этакая... этакая... – он замялся, подыскивая слово.
– Статная! Красивая! – Дед от удовольствия аж зажмурился. – Вот это женщина! Марьяна только махнула на него рукой.
– Ох, Макар, Макар... Всё туда же. Тебе ж восьмой десяток скоро!
– А что восьмой десяток? – возмутился дед. – Душа-то не стареет!
Дружная компания решила сделать перерыв на обед. Марьяна с Клавдией, не сговариваясь, развязали свои узелки, собранные полюбившимся всем Пышкиным.
Из пустых ящиков быстро смастерили стол. Сверху постелили чистую холстину, и вот уже на столе появились пироги с мясом, присыпанные зелёным луком, яйца, сваренные вкрутую, огурчики солёные и свежий хлеб, а в центр стола поставили большую крынку с холодным квасом.
Марьяна, как заправская хозяйка, следила, что бы все поели, а детям дала по ароматному яблочку.
– Ешьте, ешьте, работнички! Сегодня такой день – грех не подкрепиться.
Зоя сидела рядом с Глебом, держа в руке кусок пирога, и слушая, как вокруг смеются, вспоминают, перебивают друг друга.
– А как та купчиха мыло нюхала! – заливалась Анфиса. – Ты представляешь, Клавдия, ведь всё раскупили! Светлана как рада будет!
– А Огнеслава-то... Как она торговалась! – Вставил дед Макар, и глаза его мечтательно затуманились.
– Ну, Макар, – прыснула Марьяна, – у тебя все мысли об одном. Ты хоть поешь нормально, а то всё на баб заглядываешься.
– Я и ем, и гляжу, – ничуть не смутился старик.
– Три золотых, – вдруг тихо сказал Архип. – Три золотых. Это же целое состояние. Зоя, ты давно набор этот придумала? И как решилась-то?
Зоя вздохнула, отложила пирог:
– Придумала давно, а как решилась, сама не знаю. Сказала – и сама испугалась. Думала, сейчас она меня за такие деньги с прилавком вместе съест. Но моя задумка стоит этих денег. Вы, когда готовый набор увидите, поймёте. Простой человек не сможет себе этого позволить, а вот на княжеском столе приживётся.
– А как она на тебя посмотрела! – встряла Анфиса. – И ведь уговорила! Молодец, Зойка!
– Уговорить-то уговорила. – А если не получится?
– Получится, – сказал Архип так уверенно, что у Зои отлегло от сердца, и тревога отступила.
К концу обеда к прилавку подошёл Мирон.
– Ну что, зареченские! – выдохнул он, оглядывая знакомые лица. – Архип! Дед Макар! Марьяна! Анфиса, красавица, и ты тут! А это...
Я всё обдумал и решил, что еду с вами, в Заречье. Хватит нам мыкаться по чужим углам.
– Молодец, что решился, – Архип, улыбаясь, хлопнул его по плечу. Все разом загалдели, что-то спрашивая и одновременно рассказывая. Бабушка Марьяна крепко обняла его, радуясь.
Мирон ушёл, а мы продолжили торговлю. У нас оставались неглазурованные горшки и парочка корзин, и, где-то через пару часов мы, счастливые, смотрели на пустой прилавок.
– Опять за день всё продали, а ведь товара в три раза больше было, – сказал Архип, оглядывая пустые ящики. Это нужно отпраздновать!
У Пышкина их уже ждали. Хозяин, узнав, что торговля удалась на славу, расплылся в широченной улыбке и велел накрывать столы во дворе.
– Гулять так, гулять!
Стол ломился от еды: пироги с мясом и капустой, рыба запечённая, солёные грибочки, капуста квашеная, бочковые огурчики и, конечно же, картошечка. А в центр стола поставили огромный самовар, начищенный до блеска, пузатый и важный, как сам Пышкин. Детям напекли оладий, и сделали ягодный морс.
Пока хозяин накрывал на стол, зареченские сходили в баню, и свеженькие, румяные, спустились к столу.
- Ну! - Гриша поднял первую чарку. - За ваш успех, и за наш успех!
– За успех!
Выпили по первой – за встречу, за удачу, за то, что всё сбылось. Закусили пирогами, и все расслабились, развязались языки.
– Ну, мастера, – Гриша поднялся с лавки, держа в руке очередную чарку.
– Рассказывайте, как вы княжескую управляющую уделали? А то я краем уха слышал, а подробностей не знаю!
– Да не мы её, она нас чуть не уделала, – засмеялась Анфиса. Мы её ещё удивим. Вот увидит она готовый набор посудный, вот там мы и посмотрим на её глазки!
– Глаза её что озёра, – грустно выдохнул дед Макар, вызвав своим видом улыбки у всех присутствующих.
– Три золотых! – восхищённо покачал головой Гриша. – Это ж надо! Княжеский заказ!
– Гришенька, не завидуй, – поддела его Марьяна. – Ты, поди, тоже не с пустым карманом остался?
Гриша аж расправил плечи, услышав такое.
– Ой, бабушка Марьяна, – протянул он, хитро прищурившись. – Я сегодня такое дело провернул! Мало того, что свой товар сбыл по самой лучшей цене, – он выдержал паузу, обводя взглядом притихших слушателей, – так ещё и выгодный заказ получил! От самого старгородского купеческого старосты! К осени я ему три воза пшеницы должен поставить!
– Да ну?! – ахнула Анфиса.
– Вот тебе и «да ну»! – Гриша довольно хлопнул себя по колену. – Он у меня весь товар осмотрел, а потом говорит: «С тобой, Григорий, я готов дело иметь. Привози осенью – цену дам вдвое против ярмарочной». Вот так-то!
– Ну, Гриша! – дед Макар поднял свою кружку. – За тебя пью!
И снова выпили, и снова закусили, и пошло-поехало. Вспоминали, как утром боялись, что ничего не продадут. Анфиса рассказывала истории про покупателей, Архип вспомнил, как у него секреты вызнавали.
Самовар давно остыл, но его место занял запотевший графин с вишнёвой наливочкой по особенному, пышкинскому рецепту, которой хозяин держал в тайне и не выдавал даже самым дорогим гостям. Гриша с обозниками уже успели спеть несколько песен, от которых у Марьяны уши краснели, но она только руками махала и смеялась.
И тут Пышкин налил себе полную чарку, одним махом опрокинул её в рот, крякнул и... запел.
Зоя замерла с куском пирога у рта.
Голос у Пышкина оказался таким, что у неё по коже побежали толпы мурашек. Бархатистый бас разлился, казалось, над всем Стар-городом. Он пел такую грустную, протяжную песню, от которой щемило сердце и и слёзы наворачивались на глаза.
Зоя вдруг поймала себя на мысли, что этот голос до жути напоминает ей Шаляпина. В той, прошлой жизни она часто его слушала, лёжа на диване. Только сейчас это было живое, настоящее пение, и от этого захватывало дух ещё сильнее.
– Матушки мои, – прошептала Анфиса, и в голосе её слышалось удивление. – Это ж надо... Пышкин-то наш... Ах ты ж...
Дед Макар, который к этому моменту уже изрядно набрался, замер с открытым ртом, забыв про свою наливочку.
– Эх, хорошо-то как, – выдохнул он, когда песня стихла, и смахнул непрошеную слезу.
Прохожие на улице останавливались, задирали головы, прислушивались. Некоторые даже заглядывали во двор, и, увидев веселье, одобрительно кивали и шли дальше.
– Ну, Пышкин, – Гриша хлопнул хозяина по плечу, – ты даёшь! Сколько тебя знаю, а пение твоё слышу впервые!
– Э, – отмахнулся Пышкин. – Я пою редко, только когда душа просит.
Ну, раз пошло такое дело, – Глеб поднялся, взяв в руки балалайку.
– Эта песня моя любимая. Кто сложил слова, не знаю, но если меня за душу берёт, то и вам понравится. Хотите, спою?
– Давай! – закричали все хором.
И Глеб запел.
Выйду ночью в поле с конём...
Голос у Глеба оказался неожиданно чистым и сильным. Он пел, глядя на Зою, и казалось, что в этой песне вся его душа, исповедь о прошлой жизни, всё, что он не мог сказать словами.
Ночью в поле звёзды горят...
Когда он закончил, наступила оглушительная тишина. А потом все разом заорали, засвистели, захлопали.
– Глеб! – закричала Анфиса, утирая слёзы. – Да ты у нас оказывается талантище!
– А ну, ещё! – заорал Гриша. – Давай, Глеб, не томи!
– Погоди, – остановил его Пышкин, поднимаясь с чаркой. – Дай человеку дух перевести. Ты, Глеб, молодец, уважил. За тебя пью.
– За Глеба! — подхватили все.
Кто-то заиграл на балалайке зажигательный мотив, и дед Макар, который к тому моменту уже приложился к наливочке не раз и не два, вдруг вскочил с лавки, и пошёл вприсядку. Да как пошёл!
– Ой, Макар! Убьёшься ведь!
– Не убьюсь! – кричал дед, выделывая коленца. – Эх, жизнь налаживается! Гуляй, Макар!
Обозники, народ весёлый, тоже пустились в пляс. Кто-то взял вторую балалайку, и музыка стала ещё зажигательнее.
– А ну, девоньки! – закричала Анфиса, выскакивая в круг.
И закружился хоровод. Марьяна, несмотря на возраст, ловко в него вписалась, придерживая подол. Танцевали все, даже работницы постоялого двора высыпали на крыльцо и, поглядев на это веселье, тоже вплелись в танец.
– Хорошо, – сказала Зоя тихо. – Как же хорошо, Глеб.
– Это ты сделала, – ответил он, целуя её в висок. – Ты. И они все. – Он кивнул на пляшущих.
Дед Макар, выдохшись, рухнул на лавку, и Марьяна тут же подсунула ему кружку с квасом:
– Пей, горе луковое. Убьёшься ведь когда-нибудь.
А Гриша уже затягивал новую, разудалую песню.
Уже поздно ночью, когда все разошлись, Зоя, укладываясь спать рядом с сыном, ещё долго улыбалась в темноте, вспоминая этот день. И песню Глеба, и присядку деда Макара, и хоровод.
Рядом, за стенкой, в мужицкой горнице, кто-то ещё тихо напевал. Уснула Зоя с мыслью, что завтрашний день будет ещё лучше.