ЭПИЛОГ
— Эй, Птиц! Ты что, совсем страх потерял? Верни на место, не то врежу! Сказал же: голубая рубашка моя, а твоя — розовая!
— А ты зачем тогда галстук красный взял?
— А мне он больше нравится! И не красный, а бордовый! Протри глаза, двойник!
— Сейчас протру — тебе! Дам в глаз, будет бордовый, не ошибешься!.. Блин! Придурок! Ты что, садился на мою кровать?!.. Ты мне брюки помял, ты видел? Мне что, их теперь самому гладить?
— А нечего стираные шмотки с балкона ко мне на постель сваливать! Не переломишься! И вообще… разнылся тут, как девчонка!
— Ну, гад, доигрался…
Слышится шум возни, ударов, хлопнувшей о стену двери, упавшего стула и еще чего-то, судя по стуку, более мелкого, попавшего под руки братьям. И вслед за этим ожидаемо-знакомое:
— Ма-а-а-ам!..
— …И все-таки я не понимаю, к чему такая спешка? Какое «узаконить отношения»? Месяц — очень малый срок для того, чтобы как следует узнать человека. Что значит «влюбился по уши как мальчишка» и «всю жизнь только меня ждал», я что, и правда так наивно выгляжу, что способна во все это поверить?.. И потом, самые обыкновенные у меня глаза, придумал тоже сказки рассказывать. Разве такое бывает? Разве любовь возможна с бухты-барахты, вот скажи мне, дочка?..
Мы стоим с мамой в зале нашей квартиры в Гордеевске и смотрим в большое зеркало старенького трюмо, принесенного сюда из коридора. На мне туфли, потрясающей красоты белое свадебное платье и фата (купленные лично упрямцем Люковым в обход всяких правил), мы обе ужасно волнуемся, и руки мамы, завершающие последние штрихи в прическе, немного дрожат. Я смотрю на нее, на самую умную, добрую и для меня — самую красивую женщину на свете, и легко подтверждаю тезис будущего свекра:
— Бывает, мам. Ты у меня очень хорошая.
— Ну, не знаю, — вздыхает она, в смущении приподняв плечо. — Нет, он мне, конечно, нравится, — продолжает заливаться румянцем, — но, Жень, какая свадьба в моем возрасте? Он же сумасшедший, он застольем не ограничится. А все эти его партнеры с супругами… Господи, как будто мне вас мало! Нет, дочка, я все же откажу ему. Как-то это слишком нахраписто. Я к такому не привыкла.
— Ты уже отказывала.
— Не понимает.
— Мам?
— А? — вскидывает она на меня глаза.
— Прекрати истерику.
— Думаешь, у меня нервный срыв? — говорит мама почти шепотом и тут же добавляет, закрепляя на моих волосах фату последней шпилькой: — Ну вот, доченька, кажется, все!
— Думаю, ты слишком долгое время была одна, по-настоящему одна, и заслуживаешь право быть счастливой. И потом, мам, ну, какой такой возраст? Ты что себе придумала? Тебе сорок лет, у вас еще могут быть дети.
— Женька, с ума сошла? Сплюнь! — хмурится мама. — Скажешь тоже! Мне, вон, братьев твоих — охламонов бестолковых — на ноги поднимать надо, в люди выводить, и так никаких нервов на них не хватает, а ты говоришь…
— А мы все слышим! — доносится из спальни обиженный голос брата, и почти сразу же за ним в дверном проеме показывается всклокоченная темная голова Даньки, со свежей царапиной под глазом.
— Мать, соглашайся! — скалится он. — Это же все равно, что выйти замуж за космонавта! Нет, даже круче! Ты видала, сколько у Босса охраны? А тачек? У него даже «Хаммер» есть, на крокодила похож, мы видели!
— Данил, не начинай, при чем здесь это?
— А что я-то? Сама не видишь, что ли? Он на тебя запал, сразу видно. Как гоблин на Бемби! Да и Ба говорит, что мужик нормальный, просто понтовый немного, — ну так кто сегодня без недостатков? Подумаешь! А еще нам с двойником Колян уроки верховой езды обещал дать!
— Какой еще Колян? — распахивает глаза мама, а я смеюсь.
— По всей видимости, мистер Конли, мам, тренер Валдая.
— Что? Ах вы, паразиты, и когда только успели! Ох, Данька, чувствую, схлопочете вы с Ванькой у меня по шее!
— Сначала дотянись, ма! А потом грозись! Вау, сеструха! — поднимает брат вверх большой палец, прежде чем через секунду скрыться у себя в спальне. — Ты классная! Так и вижу, как твой женишок пускает слюни! О, точно! Ма, а можно я Илюхе на свадьбу слюнявчик подарю и подпишу «жених»? А то опозорит нашу Женьку.
Руки мамы тут же упираются в бока.
— А ну брысь, остряк! Поговори у меня! С табуреткой приду и достану! Ох, Женечка, — оборачивается она ко мне, вскидывая руки к груди. Смотрит с таким искренним восхищением, с каким могут смотреть на дорогого сердцу человека лишь близкие люди. — Какая же ты у меня красивая, дочка! Как фея! Господи, и когда только вырасти успела? Как жаль, что Саша тебя сейчас не видит, он тебя так любил.
Я замечаю блеснувшие в ее глазах слезы, смеюсь, чтобы не расплакаться самой, и обнимаю маму за шею.
— Мама! Мамочка! — зарываюсь носом в шелковые волосы, красиво уложенные волной, крепко-крепко прижимая к себе. — Я так тебя люблю! Так люблю! Очень-очень!
— Думаешь, видит? — всхлипывает она.
— Конечно!
— Ну! Что тут у вас? Готовы? Невский отзвонился, что уже едут! — вихрем врывается в комнату нарядная Танька, сбрасывая с рук к стене корзину с атласными лентами и сердечками. — Мы с девчонками подъезд украсили, шары надули, все этажи лентами перетянули… Короче, — вскидывает она руку в кулаке вверх, — «Но пасаран!», они не пройдут! Мы тебя, Воробышек, даже Люкову за дешевый «фиг» не отдадим!
Когда мама выходит из комнаты, чтобы успокоить расшумевшихся братьев, я ловлю помрачневшую Крюкову за руку:
— Как ты, Тань? Извини, что я так поздно узнала. До сих пор поверить не могу, что Вовка тебя бросил. Ведь все хорошо было! Может, ты что-то не так поняла?
Она на мгновение пускает во взгляд печаль, но вот уже с усилием возвращает улыбку на лицо.
— А чего не понять, Жень? Первый раз, что ли, Крюкову бросают? Посмотри на меня, — указывает пальцем на хорошенькую черноглазую девушку, с обрезанными до плеч густыми темно-каштановыми волосами, в коротком ярко-оранжевом платье и зеленых босоножках. — Я странная, резкая, угловатая, не очень умная, а еще одеваюсь, как пугало. Оказывается, его маме стыдно за меня перед родственниками. Нет, Вовка любит меня и готов вернуться, если я изменюсь — повзрослею! Если я буду не я. Но что это за чувства? И что за условия? Разве можно любить человека за то, что он кто-то другой? Не такой, каким его создала природа? А-ай, — вздыхает она, — к черту! К черту Серебрянского с его чопорными критериями! Что, на свете парней мало? Всегда найдется охочий потискать даже такое пугало, как я.
— Глупая ты, Танька! И дурочка! — мы обнимаемся, а Крюкова признается:
— Воробышек, так тоскливо без тебя в общаге, скучно. Жаль, что ты бросила универ. Но знаешь, прав Колька: этот факультет тебя бы в конечном счете добил!
— Илья хочет, чтобы осенью я поступала на гуманитарный.
— Этой осенью? — изумляется Танька, распахивая карие глаза. — А как же, — очерчивает в воздухе перед собой живот, — человек?
— Возможно, на вечерний. Говорит, что справимся.
— Сумасшедший он у тебя, Женька.
— Это точно.
— Ох, что-то я волнуюсь, — оглядывается Крюкова, обмахиваясь ладошками, — хоть бы девчонки не напортачили чего! Слова выучили, — загибает пальцы, — конфеты взяли, мелочь с пшеницей в кульки набрали… Уф, кажется, все. Как думаешь, Жень, свидетель про шампанское не забыл? Нам нужно много для парка и набережной, а еще прохожих угостить — обычай такой, чтобы счастьем с людьми поделиться. В машинах места всем хватит?
— Думаю, свою пару-свидетельницу Виктор точно в Гордеевске не оставит, — улыбаюсь я подруге. — И надеюсь, скучать не даст.
— Не понимаю, — ворчит Танька, — Люков что, не мог кого поприличнее найти? Только Бампера мне в провожатых и не хватало.
— Да ну, Тань, он симпатичный! — возражаю я. — Нахрапистый, конечно, но веселый. Я бы даже сказала — обаятельный. Не знаю, почему он тебе так не нравится? Он Илье хороший друг.
— Потому что он самоуверенный, — задирает нос Крюкова, — большой и конопатый, а я терпеть не могу наглых и рыжих!
Нам остается совсем немного времени, и я иду взглянуть на мальчишек. Помогаю маме завязать на братьях галстуки и привести в подобающий вид их лохматые головы.
— У-у-у-у! — раздается за окном отдаленно-множественный звук машинных гудков и вместе с ним у меня словно что-то обрывается внутри. И тут же поднимается к плечам новой жаркой волной — всего ночь, а я уже так соскучилась по Илье.
— У-у-у-у!
— Едут! Едут! — с криком влетает Танька. — Женька, там такая вереница из машин — хвоста не видно! Как на свадьбе у принцессы Дианы! Невский только что звонил — местная номенклатура дорогу перекрыла, чтобы Босс с сыном и со свитой к тебе проехать могли! Представляешь размах, да?! А нам еще в его поместье свадьбу гулять!.. Антонина Макаровна! — выбежав из комнаты, орет Танька на весь подъезд. — Что там ваши старушенции, готовы?! Жених уже на подходе! Смотрите с выкупом не прогадайте! Стрясите, как следует!
— Не прогадаем, милочка! — откликается бабуля. — Не пропустим к нашей Женьке! Встанем грудью! Захочет увидеть невесту — пусть сначала раскошелится!
— Женя! Же-е-ень! — улица за окном взрывается гудками, и как только все смолкает, я узнаю любимый голос Люкова: — Вор-ро-обышек!
— Ку-уда?! Не выглядывать! — командует Крюкова, преградив мне путь к окну и подбоченившись. — А пусть еще поорет! Мы девушки гордые, красивые, на фиг нам сдались какие-то слабаки! Как по мне — так слишком тихо!
Она стремительно распахивает окно и кричит в ответ:
— Тихо! Не слышно ничего! Ты что-то сказал?
— Женька! Же-е-ень! Я тебя люблю!
— Мало каши съел! Она тебя не слышит! Что?! — кривляется, приставив ладонь к уху. — Что ты пропищал, комар! Я тебе куплю?!.. Что ты ей купишь, красавчик?!
— Все! — слышу я ответ Люкова и не могу устоять на месте, приближаясь к подруге и от души улыбаясь.
— Тань, отойди…
— Еще чего! — грозит мне пальцем Крюкова, и тут же кричит в окно: — Так что же ты купишь? Давай, жених, поконкретнее!
— Все, что захочет!
— И машину?
— Да!
— И дом?
— Да!
— А электрический степлер и скоросшиватель?
— Что?
Ох, это уже перебор, но что может остановить Таньку?
— Илья! Женька говорит, что если ты не купишь ей электрический степлер и скоросшиватель, она себе другого жениха найдет! Красивее и щедрее!
— Крюкова, с ума сошла? — хохочу я, но подойти к окну в обход Таньки не могу из-за пышной юбки на платье. — Не говори ерунды…
— Ха-ха! Много ты понимаешь, подруга! — отсмеивается она в ответ. — Когда еще удастся так знатно потроллить Люкова!
— …Люблю! — слышим мы тем временем. — Женька! Воробышек! Я тебя люблю! Люблю, слышишь! И всегда буду любить! Только тебя! Буду стоять под твоим окном и кричать, как дурак, пока не впустишь! Куплю я тебе этот чертов скоросшиватель, только красивее не ищи!
— Ладно уж! — милостиво дает отмашку Танька сгрудившимся в глухую стену — оборону на пути к подъездным дверям бабулькам. — Так и быть! Дамы, впускайте! Иди уже за своей невестой, жених, пока она тут от ожидания вся не обревелась!
Наш с Ильей второй танец длится гораздо дольше первого, теперь наши чувства обнажены, а глаза куда честнее друг с другом. Музыка давно сошла на фон, крики «Горько» слились в один протяжный многоголосый гул, и далекие слова Босса о том, что его младший сын с сегодняшнего дня является его главным преемником и равноправным партнером, владеющим по его барской воле сорока девятью процентами акций основных компаний, объявлением прокатившиеся по роскошно убранному, утопающему в цветах залу богатого особняка, так и не заставляют нас разъединить губы и оторваться друг от друга.
— Птичка, — шепчет Люков мне на ухо, притянув к своей груди. — Я хочу, чтобы сегодня ночью ты станцевала для меня танец, очень похожий на тот, что подарила в день рождения.
— Мне тоже понравилось, чем все закончилось.
— Сегодня все закончится еще лучше.
— Боюсь, что я слегка округлилась с тех пор.
— Воробышек, меня это только заведет, не волнуйся.
— Тогда приготовься, Люков, это будет зрелищно, обещаю. Кстати, в прошлый раз я так и не нашла свои трусики.
— Кажется, кто-то очень впечатлительный их нечаянно порвал, но очень незаметно и аккуратно.
— Тогда сегодня кому-то очень впечатлительному придется действовать еще аккуратней, потому что сегодня на мне очень красивое белье, — белое, шелковое и почти прозрачное… Жалко такое рвать.
— Черт, воробышек, а давай сбежим? Не могу больше, я так соскучился…
— Давай!
* * *
Он держит меня за руку все время, пока я пытаюсь справиться с болью и прерывающимся дыханием.
— Женька, я тебя люблю! — опустившись на колени рядом с кушеткой, шепчет в висок, когда я оглашаю родовой зал особенно громким стоном. — Мог бы — сам родил, честное слово! Но ведь не могу!
— Вот еще что придумал, глупый… Сама справлюсь! — обещаю я в момент короткой передышки, пытаясь ободрить Люкова подобием улыбки, и ласково касаюсь пальцами напряженной, покрытой щетиной щеки, где сейчас скрыта так любимая мной дерзкая ямочка. — Справлюсь, Илья, ты ведь сам говорил, что я сильная… А-а-а! — неожиданно срываюсь на крик от особенно сильного спазма внизу живота, и тут же вижу, как мой любимый кусает губы до крови, вглядываясь в мое лицо.
— Женька…
— Так, молодой человек, не нервничаем! Отпускаем кушетку, не то она сейчас от вашей хватки пойдет трещинами, и начинаем спокойно дышать. А вот жену держим за руку покрепче!.. Вот так… А ты, моя хорошая, тужься давай, не ленись, время пришло… Ну же… Еще… Кого ждем? Не знаете?.. Эх, молодежь, чудаки да и только!.. Ну! Давай же!.. Сейчас… Молодец!.. И кто это тут у нас?.. О! — руки доктора, хлопнув перчаткой по розовой кожице попки, опускают мне на живот маленькое горячее существо, зашедшееся в крике. — Поздравляю, папаша, а у нас девочка! Да какая крохотная и славная! Вся в маму!
Я роняю голову на подушку и смотрю на Люкова, на его дрогнувшие руки, протянувшиеся ко мне, закрывшиеся от облегчения глаза…
— Господи, птичка, я так боялся…
… Встречаю губами любимые губы и наконец даю волю чувствам, за эту длинную ночь скопившимся в груди.
— Жень, не плачь, ну что ты? — смеется Люков, касаясь моих волос. — Испугалась, что стала мамой?
— Нет, Илья, — отвечаю честно. — Просто подумала вдруг, как сильно я тебя люблю и как сильно боюсь потерять.
Сказала, понимая всем сердцем, что это правда. Зная, что буду любить его всю жизнь. Читая роман о своей любви в темных колючих глазах. Наблюдая, как моя любовь встает и осторожно берет на руки нашу дочь…
— Женька-Женька, а еще называла кого-то глупым.
Люков вновь улыбается широко и открыто, так, как я люблю, делая меня одной своей улыбкой безумно счастливой. И произносит первые слова — очень важные, обращенные к притихшему на его сильной широкой груди человечку:
— Ну, здравствуй, моя мышка! Пришло время познакомиться!