Глава 49

Ключ в замке проворачиваю как можно тише. В квартире темнота. Как и у меня внутри. Как будто просвета нет.

Крис уехать хочет. А я не могу ее и дальше удерживать. Здесь было бы спокойнее, но нет. Она и слушать не желает. Настаивать нет смысла. Она в любом случае решит так, как посчитает нужным.

Пусть в этот раз будет, как она хочет. Как угодно! Я сделаю все, лишь бы только она…

Замираю, осекаясь мысленно. Настороженно прислушиваясь, делаю два шага в направлении их спальни… сердце пропускает удар. А затем оно и вовсе сжимается, его словно колют одновременно тысячами раскалённых иголок.

Тихие прерывистые всхлипывания приглушенно доносятся из-за двери.

Кристина плачет.

Прикрываю глаза, опускаю подбородок. Лицо болит, голова болит, все тело ноет, но окончательно добивают эти тихие надрывные страдания.

Лучше не ходить. Она пошлёт меня на три буквы, сейчас ей лучше побыть одной и позволить напряжению выйти таким способом.

Ее сейчас лучше вообще не трогать…

Но я не могу равнодушно слушать, как она плачет. Решительно касаюсь холодного металла, опускаю ручку. Наощупь приближаюсь к кровати, но звук раздаётся со стороны окна.

Ничего не вижу, только лунный свет рассеянно врывается в комнату.

Иду на звук. Приближаюсь. Снизу доносятся тихие звуки возни, и я присаживаюсь на корточки.

Когда понял, что она сидит на полу, обняв колени руками, внутри вновь что-то перевернулось. С тяжким вздохом тут же падаю рядом. Касаюсь ее осторожно, трепетно. И правда ж хрустальная – разобьётся. Она через очень многое прошла и осталась невредима, а теперь точно разобьётся. И я один виноват в этом.

Крепко прижимаю ее к себе. Думал, ударит сейчас, оттолкнёт, больно сделает, поцарапает, но она продолжает несдержанно всхлипывать и позволяет прижать ее к груди. Утыкается носом мне в шею. Я не отпущу, что бы ни случилось.

– Не плачь, маленькая моя…

Медленно глажу ее по волосам. Осторожно перетягиваю к себе на колени. Она расслабляется в моих руках, опирается на грудь, ерзает, усиливая давление на пострадавшие части тела, опускает голову на мое плечо. Пиздец как больно, но я молчу, стиснув зубы, лишь продолжаю медленно вести ладонью по шёлку волос.

Ее трясёт. Мелкая дрожь бьет изнутри. Боюсь представить, что у неё в душе делалось, когда…

– Я так испугалась, – ловлю неуверенный едва различимый шепот. – Так испугалась.

– Я знаю, золотце, знаю, – крепко обнимаю и утыкаюсь носом в ее макушку. Хочу вобрать в себя и нивелировать животный страх, но не могу. Просто нахожусь рядом.

– Зачем я вообще так далеко поехала, – эмоциональный шепот бьет по нервам.

– Пойдём, – сжимаю нежную ладонь, обхватываю тонкую талию. Поморщившись, встаю. Чуть пошатываюсь. Позорище. Надеюсь, она не заметила.

Слегка тяну на себя.

Кристина безропотно встречает мое предложение, послушно позволяет вывести ее из спальни.

Ей невыносимо здесь одной. Как и мне невыносимо одному. Без нее.

В темноте я даже не споткнулся.

Веду Крис в гостиную, утягиваю за собой на диван. Снова обнимаю, прижимаю к себе. Завтра отхвачу за это, знаю. Но сегодня словно все иначе. Тяжелая атмосфера вдруг становится не гнетущей, но плотной и почти осязаемой. Напряжённой, тягучей… волнующей. Это будто откровение. Одно на двоих.

– Не вини себя, ладно? – шепчу ей в губы, зарываясь пальцами в волосы. Шепчу искренне. Смакую на губах вкус ее дыхания. – Ты ни в чем не виновата.

– Почему ты не сказал? Почему ты никогда ничего не говоришь?! Ни тогда, ни сейчас. Ты понимаешь, что мне тяжело так? Как можно не понимать? Я хочу знать, если происходит что-то плохое! Я хочу знать, почему на меня напали!

Ее лицо так близко… она не кричит, нет… но каждое ее слово как удар.

Почему не говорю? Потому что это слабость – перекладывать на неё ответственность, волновать ее, открывать неприятную правду. Я привык справляться сам. Даже с самыми неприглядными обстоятельствами. А их было немало.

Отворачивается.

А я просто хочу ее защитить от любого дерьма, чтобы ей не пришлось об этом думать. От любого потрясения и огорчения ее защитить. Но оно льётся все новыми потоками. Сильнее и сильнее… Выходит из-под контроля.

Прикрываю глаза, неосознанно тянусь вперёд.

Лишь почувствовав на губах соленый вкус, осознаю, что целую ее щеки, стараюсь стереть горечь тяжелых эмоций. Она вздрагивает и задерживает дыхание. Вокруг тишина. Мы словно в вакууме. Только мы.

– Потому что… я пытался… чтобы тебя это все не коснулось. Чтобы ты со мной ничего не боялась… Лучше хотел казаться, чем есть.

Наклоняюсь… Мягкое прикосновение прошибает, словно током бьет. Ее губы мягкие, сочные, податливые. Это она меня поцеловала? Или я ее? Ничего уже не соображаю, лишь только ее тепло чувствую, нежность. Эти губы я до сих пор помню, вкус их. Пытаюсь держать себя в руках, пытаюсь…

По затылку мягко проходятся пальчики. Я стараюсь сдерживаться, очень стараюсь.

Налегаю, к себе прижимаю. Некрепко. Осторожно.

– Я знаю, что я херовый, – неудержимо рвётся признание. Горечь слов пронзает насквозь. – И что тяжело со мной. Я понимаю, что тебе это не нужно.

Она вновь всхлипывает, режет по живому. По больному.

– Гордей… – шепчет в мои губы полу-ответ.

А я обхватываю ее лицо, бешено кайфую от прикосновений, наслаждаюсь редким моментом близости. Эмоции топят, захлёстывая с головой, и я опускаюсь на дно, задыхаюсь. Лечу со скалы, падаю… и вдребезги об землю.

– Не уходи только, Крис. Не уходи, – глажу ее лицо и плечи. Бодаю в лоб. Шепчу как заведённый. Исступлённо. Безудержно. Неистово отрицаю, что без неё может быть хорошо. Потому что знаю уже: не может.

– Гордей, не надо…

– Первый раз больно было. Второй сломает. Авария не смогла. Ты – сломаешь. Любые условия, какие хочешь. Не уходи только, не отдаляйся. Сына не забирай. Я ж не смогу уже без вас. Ты знаешь, как я за тебя испугался? Ты знаешь, как я вас потерять боюсь?

Соленые потоки омывают наши лица – она плачет, щедро поливая страданиями мои свежие раны.

– Ну прости, что я вот такой, что за плечами много. Не говори только, что я тебе не нужен. Даже если это так, просто не говори. Я ж пытаюсь по-другому, пытаюсь, Крис.

Втягиваю воздух шумно, понимаю, что уткнулся ей в шею носом, и запах родной, сладкий, нежный такой.

Прижимаюсь к ней плотнее, сердце вот-вот пробьёт грудную клетку. Не было у меня такого в жизни раньше. До нее не было.

Ощущаю себя слабым в ее руках. Беззащитным. Как щенок, которого в любой момент пнут, но пока ещё не сделали этого.

Склоняю голову перед ней. Потому что она – моя королева. Ради неё на все готов. Ей не надо, я знаю, но я все равно готов. Почти. Почти на все.

– Отпустить только тебя не готов, – шепчу сдавленно. – Не проси. Домой хочешь – пожалуйста, хоть завтра охрану туда перекину. Только мне присутствовать позволь. На любых твоих условиях.

Я никогда раньше такого не говорил. Никому. Ни разу так душу не рвало.

Тихий всхлип. Дрожь. Крис успокаивается. Я осторожно, медленно глажу ее по волосам, упиваясь нежными касаниями.

Я сказал ей. Сказал так много. Я понимаю, что сейчас ей нечем ответить, но я готов ждать. Очевидно, что проще уйти, всегда проще уйти. Но я мечтаю, чтобы она сама захотела остаться. Вновь доверилась мне. Ведь вместе мы сможем преодолеть пропасть, разделяющую нас?

Откидываюсь назад. Утягиваю Крис за собой. Она кладёт голову мне на плечо, закидывает ногу на мое колено. Воспоминания мгновенно оживают. Мы часто раньше так проводили вечера. Но сегодня все совершенно иначе…

– Куда ты поехал после того, как меня домой отвёз? – ждет. Я бы не хотел таким делиться. Но после всех откровений не смогу дальше молчать. Оградить уже не получилось.

– С Васей разговаривал.

– Ты что, снова доверяешь ему?

– Не доверяю, но и отмахнуться не могу.

Взгляд ее полон надежд и сожалений. Я не хочу, чтобы она жалела.

– Ты мне снова ничего не расскажешь, да? – разочарованно отворачивается, добивая словами. – Действительно. Зачем? Я же никто. Мне и знать ничего не положено. А то очередную картину свистну.

Садится.

– Только обещай не бить сильно?

– Вот сейчас точно ударю.

– Да куда больше-то?! – наигранно возмущаюсь. Но улыбаюсь. Потому что она тоже старается спрятать улыбку.

– Когда мать повез на обследование за границу, – ловлю ее запястье, впиваясь губами. Не отпущу. Ни за что. Так страшно нарушить хрупкое установившееся равновесие, – назначил встречу одному человеку. Известному реставратору и историку, знатоку живописи. Его заманить к себе не получилось: у него для этого отсутствовала физическая возможность. Поэтому я сам повёз ему картину. Вася об этом не знал. Никто об этом не знал.

– То есть картины в доме вообще не было? – потрясённый голос.

КРИСТИНА

Внутренняя дрожь пробирает до кончиков пальцев. Неужели ничего у него не пропало?! Не было на самом деле в доме картины!

– Той самой – не было, – согласно кивает, притягивая обратно и укладывая мою ладонь к себе на грудь. – Вместо неё я оставил другую. Картину этого же художника. Его творчество поделено на несколько периодов. Кое-какие его картины стоят всего лишь несколько тысяч долларов. А есть узкий промежуток времени, когда стоимость его работ оценивают в несколько миллионов. И разобраться, где настоящая ценность, а где пустая безделушка – дело непростое, этим нужно полжизни заниматься. Так я один раз лоханулся, и стал счастливым обладателем обычной мазни.

Сколько всего нужно знать и изучать, чтобы настолько впитать дух разных эпох и ориентироваться в таких тонкостях…

– Когда я увидел записку на подушке и узнал, что ты кредит закрыла на большую сумму – не поверил. К тебе поехал, поговорить. Когда увидел тебя при параде и в крутой тачке, решил, ты к эскорту вернулась. Решил, что то, ради чего ты была со мной, уже достигнуто. Психанул, разогнался… А потом… мгновение… И хруст. Дальше плохо помню, все плыло перед глазами, светлело. И провал. Авария тяжелая была. Восстанавливался полгода. Я пока валялся, все думал… почему молча. Почему не нужен тебе был. Почему со мной недостаточно было. Даже если изначально основной целью картина была. Ну и если так, то уж на больничной койке и подавно я тебе не нужен. И я старался о тебе не думать, потому что мир вокруг становился чёрным. Без просвета. И старался сконцентрироваться на том, чтобы контролировать все в дальнейшем. Все улеглось. Через какое-то время Дороваев из ОБЭПа пришел. С просьбой. Живуном побыть. Филатова загнать в угол и раскусить его махинации. Я его фамилию услышал и попал сразу. Согласен был на все. Взамен получил обещание руководства прикрывать глаза на мои собственные махинации.

Начали действовать – дорвались до твоего комплекса. Я залип снова, постоянно погружаясь мыслями в прошлое. Мимо пройти не смог, встречи искал, рядом побыть – да-да, отдаю себе отчёт – ближе хотелось быть. А ты – холодная королева, неприступная. Для меня. Зато Филатов герой. Потом Дороваев твои бассейны прессовать стал, ты явно этот момент прочувствовала, когда счета прикрывали, проверки пошли, пришлось влезть и настаивать, чтобы комплекс нигде не фигурировал в деле.

– Да, помню, проблемы были. Но недолго, потом счета разблокировали, и довольно быстро. Тебе спасибо надо сказать, оказывается.

– Можешь не благодарить. Я все равно отстраниться не смог. Ошиваться стал рядом, как кислород в легкие, ей-богу. А после – Андрея увидел. Мысли странные душить стали. Как будто от меня могла родить. Как будто по сроку вот точно совпадает. И не ошибся. Забрал вас к себе срочно. Все-таки бабки Филатов проглотил немалые, там навертеть много чего можно. А так как вы вместе были вроде как, то нужно было за вами приглядывать. И этот придурок мог куда-то вас вывезти. И другие могли надавить на самые поддающиеся рычаги. Тем более за Филатова тоже есть кому постоять. А так… я негласно заявил сразу всем, что вы под моей защитой. Сунуться бы никто не посмел.

Замолкает на некоторое время, а я замерла, каждое слово ловлю.

– Я хотел обезопасить вас с сыном. А потом понял, что свою же ловушку сам и захлопнул. Бесился все же невыносимо. Срывался. Теперь даже стыдно за некоторые моменты. Нужно уметь держать себя в руках. Всегда. Иногда это очень непросто. А еще чуть позже начался полный треш, когда подвела охрана и распланированная жизнь полностью вышла из-под контроля. Вас как в магазине упустили, я охранника уволил. Борзов его фамилия. Он со мной очень давно уже работал, один из нескольких «старожил». Ему я доверял. А ему кто-то платил за информацию.

– Откуда ты знаешь?

– Факты сходятся.

– А видео откуда взялось? Это монтаж? – уточняю на всякий случай, впитывая признание как губка. Лежу у него на груди, купаясь в размеренном дыхании.

– Со слов Васи, оно на серваке лежало, тут я пока сомневаюсь. Но… Нет, это не монтаж. Я его видел сегодня.

Округляю глаза.

– И что?!

– Сама видела, что там я с женщиной. Просто подцепил в баре. Пару раз пообщались, я ее в клуб потащил, еще когда только открытие было. Почти пять лет назад. Это все на камеру зафиксировали. Потому что девушка в итоге оказалась невестой моего бывшего друга, а я об этом не знал, он ее уже после представил. Ты, кстати, их видела у Шаховых на пикнике. Я тогда старался максимально подальше от них держаться. Эту запись припасли на случай, когда понадобится усилить давление или принять решительные меры. Походу, Борзов просто не успел ее стереть, или ему помешали. В итоге… подбросили её Дену только-только. Потому что видео четыре года назад не понадобилось: авария уже сделала своё дело. Меня отстранили на время, чтобы картину найти, а я не мешал. И я сел за руль выпивший, лишь облегчив им задачу. Но картины в стране не было, и ее не нашли. Забрал ее, уже когда страсти улеглись, а сам я встал на ноги после аварии. Прошло ещё время. Никаких странностей не было. Васька вернулся в спецслужбы, инсценировав свою кончину, а я пошёл дальше своей дорогой. Затем стал сотрудничать с органами, и посыпалось…

– То есть это все из-за картины?

– Я уверен, что да.

– Если все уже забылось, как все это всплыло опять?

– Я расскажу тебе о своих подозрениях. Картину этого художника недавно выставляли на аукционе. Ее выкупил неизвестный коллекционер, но я уверен, что это тот самый человек, что организовал кражу в моем доме.

Гордей замолкает.

– А связь где?

– Где связь… Хороший вопрос. И я думаю, мне уже известен ответ. Та самая картина, которую я успел вывезти, теперь в моем кабинете висит. Никто об этом не знает. Кроме тебя. И Андрея. Никто у меня не бывает. У меня вообще никого не бывает, понимаешь? А когда я вас с мелким забрал… кто вещи заносил в комнату..? Борзый заносил. И мог в кабинет прошмыгнуть или быстро осмотреться. Я тогда полностью был поглощён вами. Борзов увидел картину и сообщил об этом неизвестному коллекционеру. И как раз на следующий же день Борзый получает отставку. Доступа ко мне больше у него нет. Информация перекрыта. Вот поэтому, должно быть, и старую запись подняли, чтоб Дена на меня натравить и сбить с толку. Он сам сказал, думал, запись свежая. Он на той девушке женился через какое-то время. Но если всей кухни не знать, можно решить, что я его жену… того… вот он и слетел с катушек.

– То есть все думали, что картины у тебя нет, а она припеваючи висела себе в кабинете, – указываю большим пальцем себе за спину.

– Да. Именно. Но когда Борзый ее увидел, он сообщил заказчику. Наверное, хотел ещё бабла срубить. И чтобы меня вывести из равновесия, натравили бывшего друга. Ну потрепали меня немного, эта их задумка удалась. И пока меня мутузили…

– Они принялись за меня…

– Да.

Одно слово, но оно пробирает насквозь. Я неосознанно вожу по мужской груди пальцами от волнения.

– Зачем?

– Ден бросил фразу, что, мол, если б с моей женщиной так, – я морщусь, неприятно это произносить. – То мне тоже стрёмно будет. Угрожал. Вот я на него и подумал сперва. Но на тебя напали не его люди. Подготовка слишком видна, все подтасовали. Теперь я уверен, тебя хотели выкрасть. И поставить свои условия. Мы Дена-то взяли сразу, но он не в курсе, поэтому ничего и не смог сказать. Я бы опять потерял время. А они бы получили сразу два преимущества.

– Эти же люди устроили тебе аварию?

– Думаю, да.

– Почему я? Им сына не проще было забрать?

Саму корежит от этих слов. Если он скажет «да», нам больше не о чем разговаривать.

– Нет. К сыну было не подобраться, его ты почти нигде не возишь, он постоянно возле дома и под присмотром. Я ж людей Шахова ещё к вам приставил дополнительно, чтоб перестраховаться. Просто ты постоянно где-то мотаешься. А вот первое время дома сидела и проблем не было. Они стали действовать, когда у них руки развязались. Ещё и подстроили, что второму охраннику плохо стало, сделав ставку на то, что Тимофей тебя в одиночку не отобьёт.

– Из-за какой-то картины все.

– Правильно Вася сказал. Если бы ты тогда осталась, тебя бы и тогда могли использовать. И последствия могли бы быть куда серьёзнее, чем мои полгода восстановления. Кажется, теперь пазл сложился. Ден – пешка. Ты для них тоже пешка. Для меня, – заставляет повернуться, надавливая слегка на подбородок, – ты королева.

Дотрагивается губами до моей шеи. А меня словно током бьет. Я даже слегка вздрагиваю, руки не слушаются, не могу его оттолкнуть.

– Гордей, не надо… – шепчу по привычке, но во мне уже расцветает внутреннее томление.

Он тут же прекращает. Но не отстраняется. Прижимает к себе.

Некоторое время мы так и лежим в молчании. Не в силах заговорить вновь.

Он и нежно ласкает мою ладонь.

– А Вася? Почему он не рассказал тебе про запись? Борзого этого проглядел. Мне угрожал, что меня виноватой сделает.

– Пытался, чтоб ты тоже в какую-нибудь «аварию» не попала. Про запись в больнице не стал говорить, чтоб не волновать, потом совсем не до неё стало. Он ее с моего сервера удалил. Якобы. Но да, он вполне мог Дену ее подкинуть, только у него мотива нет. Он даже не знал, что картина на месте. Но Вася немного рассказал. Это мои догадки. Если так, Борзому конец. Открытым остается вопрос сотрудничества Васи и Борзого. На коллекционера я все равно выйду: нападавших взяли всех. А Ден… – крепче обнимает, – ему я тоже кое-каких слов не спущу. Он не рад будет, что посмел их произнести.

Прячу лицо на его груди. Страшно. Домой ехать резко перехотелось. Я буду каждого шороха бояться… а за Андрея так и вообще…

– Можно я пару дней выходить никуда не буду?

– Все что угодно. Все. Что угодно.

Тянет на себя, заставляя лечь сверху. Крепко фиксирует мой затылок, впиваясь в губы. Горько, томно, отчаянно, опьяняюще… господи… мы должны остановиться, должны…