1

217 год

В день, когда отчим отдал меня ему, на улице стояла прекрасная погода. Пели птицы, лаяли собаки, поскрипывали открываемые-закрываемые ворота.

Я помню запахи того чудесного дня. Помню, как наблюдала за собой будто со стороны, анализируя собственные чувства. Во мне не было страха, лишь равнодушие и желание, чтобы эта мерзкая история поскорее закончилась. Хотя… возможно, таким образом моё сознание пыталось меня защитить, ведь как можно быть равнодушной к жестокости, которой меня подвергли?

…Мы жили в частном секторе (не самом богатом, но и не бедном), и я привыкла к какофонии звуков. Выйдя за ворота, вдохнула сладко пахнущий воздух и поправила причёску.

Почему-то для меня было важно вести себя так, словно не происходит ничего чрезвычайного. Будто мой отчим не идёт впереди, изредка оглядываясь и проверяя, топаю ли я следом.

А я топала, не пытаясь сбежать, хотя прекрасно знала, куда и зачем он меня ведёт. Мы сядем в карету, которая отвезёт меня прямо в его руки и… несложно понять, что будет дальше.

Помню, на полпути к карете я заметила кота, сидящего на соседском заборе. Увидев нас, животное мяукнуло, видимо, надеясь то ли на внимание, то ли на угощение. Я любила котов, но в тот момент мне внезапно захотелось подойти к животному и столкнуть его с забора. Желание было настолько сильным, что я сама не заметила, как скосила с главной дороги налево, ближе к забору. Видимо, я была не так спокойна, как мне самой казалось.

В карете отчим старался на меня не смотреть. Ну а я, наоборот, то и дело заглядывала Мафодию в глаза. Не потому, что надеялась вымолить пощаду (знала, этому не бывать). Я получала какое-то садистское удовольствие от его жалкого вида, насупленных бровей и громкого сопения.

Моего отчима всегда можно было читать как открытую книгу. Я понимала: принятое им решение далось ему нелегко, к тому же он беззаветно влюблён в мою мать и никогда не желал причинить ей боль, но когда ему поставили ультиматум — я или мой брат, — он, конечно же, выбрал Яна.

Увы, его поступок был логичен. Таир Ревокарт — слишком сильный соперник, чтобы Мафодий мог ему противостоять. Да и что важнее — репутация падчерицы или свобода родного сына?

…Всё началось, когда мой шестнадцатилетний братец Ян поступил в Древесную Военную Академию. Он всю жизнь мечтал служить в государственной армии Конгрес-Магер, и последние десять лет в семье не прекращались разговоры на тему «когда Ян станет военным». Если, конечно, сможет поступить, ведь это было престижно, но очень сложно.

У нашего небольшого провинциального города безобидное название — Древесны, но именно в нём по счастливой случайности находилась одна из известнейших военный академий — Академия города Древесны, куда приезжали на вступительные экзамены молодые мужчины со всех уголков нашей огромной страны. И именно в этом труднодоступном месте желал учиться мой брат. Недурно, не правда ли?

Живя в Древеснах, тяжело не поддаться очарованию военной стези. Военные были повсюду: в кафе, в ресторанах, на балах (правда, только те, что рангом повыше). Из их уст звучала незыблемая истина: нет в мире ничего лучше, чем воевать. Как можно не верить мужчинам в форме, к словам которых прислушиваются все вокруг?

После окончания Белой Войны в 199 году (как будто войны бывают белыми!) наша страна — Конгрес-Магеры — начала активно наращивать военную мощь. Мы были первыми в разработках новых видов оружия, наши солдаты считались самыми бесстрашными, готовыми в кратчайшие сроки выполнить любой приказ, а наши военные базы, их структура и мощь, вызывали зависть у всего мира.

В детстве я, прячась от приставучего младшего брата, часто ошивалась у стен Древесной Академии и через ворота, похожие на длинные копья, воткнутые в землю на одинаковом расстоянии друг от друга, наблюдала за выстроившимися в ряд мужчинами в коричневых формах. Тогда я думала: вырасту и сама пойду воевать. Но потом я таки выросла, и наступил момент, когда ко мне пришло любопытное озарение: глобальное слово «война» на практике означает только одно — убийство людей. Даже помпезные униформы, красноречивые выступления политиков и благотворительные балы не могли скрыть эту мерзкую, не для всех очевидную правду.

Моё очарование Древесной Академией схлынуло, а вот мой брат, наоборот, холил и лелеял мечту о нашивках «СДВА» — студент Древесной Военной Академии.

Мафодий поддерживал в нём эту мечту, ведь учились в Древесной Академии в основном дети из высших сословий, а мой отчим был зациклен на идее «выбиться в люди». Мама когда-то тоже принадлежала к дворянскому сословию, но потом вышла замуж за Мафодия и потеряла статус, дарованный ей с рождения, но это совершенно другая история…

Моя семья состояла из четырёх человек: меня, младшего брата Яна, мамы и отчима. Я любила свою мать, терпела отчима, а на существование брата мне было плевать.

В день, когда началась эта история, все мы дружно устремились на праздник, организованный учебным заведением в честь первокурсников, так как сын Мафодия таки смог поступить. Сам Ян вот уже три дня как покинул дом — кадеты во время обучения жили непосредственно в Академии, куда посторонних пускали только два раза в году.

Впервые ступив на порог Древесной Академии, я испытала невероятный восторг. Сразу вспомнилось детское восхищение этим местом. Меня всегда завораживала мощь этого громадного здания с всевозможными шпилями, арками, переходами. В такие моменты я гордилась тем, что живу именно в Древеснах, а не в Солониках или даже великолепных Эпирах — столице Конгрес-Магер.

Школьникам всей страны на уроках истории рассказывали, что Древесная Академия — лучшая, и самые известные политики, дипломаты и полководцы выпускались именно оттуда. Многие мечтали там учиться, но удавалось это единицам.

…Родителей и родственников пускали в Академию очень редко, так что мы пользовались моментом и изучали высокие колоны, мебель из красного дерева и картины известных художников, ожидая, пока нас позовут в актовый зал. Хоть площадь галереи и была огромной, людей здесь собралось слишком много — время от времени были слышны восклицания «осторожнее, вы наступили мне на ногу», кое-где проскакивала ругань. Меня это не волновало, я знала, куда смотреть.

А смотрела я на картины. Пожалуй, во многом я рвалась попасть в стены Академии именно из-за них. Все знали, что после окончания Белой Войны сюда перевезли много ценных произведений из побеждённой Пангеи. Временами, размышляя об этом, я пылала праведным гневом — почему картины находятся здесь, на потеху кадетам, которые даже не могут оценить эти произведения, вместо того чтобы висеть в музее, куда бы могли приходить такие, как я, и смотреть, смотреть, смотреть?..

И когда, увлёкшись полотнами, по цепочке интересующих меня сюжетов, я отошла от остальных людей, в какой-то момент краем глаза уловила движение. На верхних ступенях угловой лестницы стоял мужчина и рассматривал пришедших — родственников кадетов. Делал он это с некоторым пренебрежением, так же, как я сама наблюдала за уроками рисования Яна. Брат в этом деле всегда был бездарен, но в детстве почему-то загорелся идеей научиться рисовать. Желание пропало, когда я в достаточно жёсткой форме объяснила ему, что к чему. Помню, меня мама после того случая обвинила в чёрствости.

…Я продолжила наблюдение за незнакомцем.

Мужчина был высок, широк в плечах и одет в тёмно-коричневую форму. В нашей стране на военную отрасль выделяли достаточно средств, люди этой профессии вызывали всеобщий восторг и уважение в обществе. Этот, судя по форме, к тому же был не из простых.

В какой-то момент к нему подошёл другой мужчина, что-то тихо прошептал, на что незнакомец, не отрывая взгляда от толпы, дал неспешный ответ. Вопрошающий удалился, ну а предмет моего интереса опять остался один.

Иногда он прикасался рукой к квадратной челюсти, и почему-то этот его жест натолкнул меня на мысль, что мужчина кого-то высматривает.

Внезапно он ухмыльнулся. Я обернулась, пытаясь проследить за взглядом незнакомца, и… увидела отчима, пытавшегося повесить на место упавший гобелен. Ему это никак не удавалось, но он не оставлял попыток, взглядом бросая в толпу мольбы о помощи. Помогать, естественно, никто не спешил.

Мне стало стыдно, щёки запылали. Я догадывалась, почему гобелен упал: Мафодий наверняка желал рассмотреть поближе, из чего сделана толстая рама. «Неужели это, как поговаривали, настоящее золото?» Но, видимо, не рассчитал сил. Так часто бывает, постоянно у него всё из рук валится.

— О, небеса!

Мой вскрик отвлёк наблюдавшего от отчима. Он мазнул по мне взглядом, не особо заинтересовавшись, и снова вернулся к изучению толпы. Однако спустя несколько мгновений его взгляд снова остановился на мне, как будто за это время в его голове произошли некоторые вычисления, и он счёл меня достойной внимания. Наши взгляды скрестились.

Этот мужчина и не думал скрывать своего интереса, ну а я… Я запрокинула голову, чтобы получше его рассмотреть, оценить широкие плечи и лукавую улыбку. Во мне проснулся настолько неожиданный интерес к этому незнакомцу, что захотелось подойти поближе и потрогать его. Казалось, в воздухе витает его запах.

Несколько мгновений мы смотрели друг на друга. Но потом громкое ругательство, прозвучавшее из уст Мафодия, разрушило очарование момента, и я вернулась в реальный мир. И усмехнулась улыбкой, в которую изо всех сил пыталась вложить: «Знаю, мне не повезло с отчимом, но я уже привыкла», хоть мужчина, конечно же, не мог знать, что мы с Мафодием родственники.

А потом я сделала нечто экстравагантное: отвесила ему поклон. «Ну что, мы тебя позабавили?» Мужчина в ответ усмехнулся: «Позабавили».

Мне пришлось отвлечься от незнакомца, чтобы подойти к Мафодию и помочь ему повесить гобелен на место. Приближаясь к отчиму, я представляла, как тот мужчина наблюдает за мной, и это рождало во мне незнакомое доселе ощущение… ожидания.

Вернув гобелен на место и отправив Мафодия к матери, я обернулась. Незнакомец по-прежнему стоял на том же месте. Мы теперь были на приличном расстоянии друг от друга, лица его рассмотреть я не могла, но мне показалось… нечто нехорошее мне тогда показалось. Спустя несколько секунд мужчина ушёл.

…В скором времени гостей проводили в большой актовый зал. Мне повезло: мама смогла занять место в четвёртом ряду, поближе к сцене. Мы наблюдали, как на возвышении понемногу начинают появляться преподаватели: мужчины и среди них — о чудо! — одна женщина. Все поголовно с военной выправкой и в тёмно-коричневых униформах.

Я невольно залюбовалась. Преподаватели садились за длинные столы и принимали чинные позы, осматривая зрителей с лёгким, нелипким интересом.

И тогда появился он. Быстрым шагом пересёк актовый зал, поднялся на возвышение, остановился у кафедры и обвёл восхищённых зрителей внимательным взглядом.

Захотелось выругаться!

Это был Таир Ревокарт — говерн Академии, тот, кем здесь гордились не меньше (а может, и больше), чем славным трёхсотлетним замком, расположенным на подъезде к городу. Я дёрнулась и мысленно застонала — как жаль, ведь это был тот мужчина, которого я так нагло рассматривала полчаса назад.

В груди поднялась волна пока ещё слабого возмущения. Симпатия, возникшая к этому военному, медленно таяла, ведь мой незнакомец теперь обрёл имя и оказался человеком, которого я заочно презирала.

Лично я невзлюбила Таира Ревокарта за то, что он считал: в Древесной Академии (как и во многих других академиях) не место людям не из титулованных родов. И, взойдя на пост говерна, постановил: тот, кто не принадлежит к одной из центральных веток родов страны, за обучение должен платить сам.

Вот и получалось, что кадетами Академии были либо богатые и с родословной, либо такие, как Ян, — те, которым родители из последних сил наскребли денег на учёбу. Справедливости ради стоило признать: и те, и другие были обязаны обладать мозгами и подходящими физическими данными.

А главной «провинностью» этого мужчины я считала то, что он поддерживал левосторонние политические взгляды, полагая, что вступать в учебные заведения могут только незамужние женщины. По сути, этот закон давал девушкам выбор: либо учёба, либо семья. То и другое иметь не получится.

Таким образом женщин удерживали на коротком поводке. Хочешь когда-то выйти замуж — не вздумай никуда поступать, ведь нельзя же, миленькая, замуж во время обучения. А после того, как выпустишься, ты уже старая — кто ж согласится на тебе жениться?

С тех пор, как Таир Ревокарт приехал в Древесны из Эпир — столицы нашей страны, — местные сплетники себе места не находили. Наш городок был далёк от столичной политики, но даже до нас доходили слухи, что Таир Ревокарт — советник президента. Безусловно, быть говерном Древесной Академии — должность престижная, но не для таких, как этот мужчина. Для них, как мне казалось, престижно руководить странами.

Я много раз видела его фото в газете, и мне оставалось диву даваться, почему я сразу его не узнала.

Стоя на кафедре, Таир Ревокарт тоже заметил меня. Его взгляд был направлен в мою сторону, откровенно смущая. Казалось, за столь короткий промежуток времени его отношение ко мне кардинально изменилось — исчезла лёгкая полуулыбка, на её место пришли сосредоточенность и холодность.

Я мысленно просчитала последствия: чем мне может грозить его антипатия? В Академии учится Ян, а к нему у меня весьма умеренные чувства, так что я лишь слегка склонила голову набок, отвечая на пристальный взгляд равнодушием. И подумала: «Опомнись, Клара, кто ты такая, чтобы вызывать антипатию у такого человека? У него слишком много дел, чтобы обращать внимание на таких, как ты». Эта мысль, здравая, правильная, меня успокоила и вернула хорошее расположение духа.

Дальше всё шло по плану: мы выслушали приветственные речи, родители по очереди поднимались на возвышение и подписывали договор, пугавший условиями: «Если ваш сын умрёт в стенах Древесной Военной Академии, учебное заведение не несёт ответственности… Люди, находящиеся в родственных связях с кадетами, не имеют права пребывать на территории Академии во время учебного года… В случае нарушения правил, могут быть применены особые меры…».

Наверное, родители подписывали договора лишь потому, что так делали все. А стадный инстинкт, как известно, — сильная вещь.

На улице понемногу темнело, и освещение в актовом зале становилось всё ярче и ярче. Одни слуги зажигали новые свечи, другие ходили за ними следом и соскребали с подсвечников восковые лужицы — остатки догоревших свечей. Наблюдая за этим, я вспомнила прочитанную в газете статью об электричестве, как оно может изменить жизнь целой страны, и подумала: «Кто они, эти люди, возомнившие, что могут заставить весь мир отказаться от свечей? Отличаются ли они от таких, как я? Как они мыслят, о чём мечтают и где обитают?»

В какой-то момент мне стало скучно, потому я решила прогуляться по Академии и, пока все празднуют, досмотреть коллекцию картин.

Когда я выходила, всё ждала, что меня остановят. Не остановили, так что я, вдохновлённая, направилась дальше.

В Древесной Академии было поразительно много картин, и каждую хотелось рассмотреть внимательнее. Как человек, с раннего детства увлечённый рисованием, иногда я просто утыкалась носом в полотно, рассматривая небрежные мазки и изучая то, в какой технике работал художник.

— Клара Мафодия?

Я вздрогнула и отпрянула от картины. Небеса!

Голос я узнала сразу. Таир Ревокарт. Но откуда он узнал моё имя? Зачем он его узнал?

— Здравствуйте, господин Ревокарт, — ответила я, инстинктивно замирая. Моё тело было настороже и, казалось, приготовилось убегать.

Таир Ревокарт заложил руки за спину и смотрел на меня без какого-либо выражения. Он кивнул, как бы подтверждая собственные мысли. А что за мысли — непонятно.

— Извините, что ушла так далеко от актового зала, — решила я оправдаться, — всё дело в вашей удивительной галерее. Здесь вот так просто висят ценные произведения искусства!

— Они и должны просто висеть, на то они и картины, — сухо ответил мужчина.

Казалось, он разговаривал со мной против воли, пересиливая себя. Я отогнала эту мысль подальше и позволила себе скупую улыбку.

— Сразу видно, что вы не коллекционер.

— Почему ты так решила?

В другое время меня бы покоробило это небрежное «ты». Мне на тот момент уже было девятнадцать лет, и я считалась взрослой (слишком взрослой для незамужней) девицей. Но решила, что, несмотря на очевидное несогласие с его политическими взглядами, не стоит спорить с говерном Военной Академии, тем более с таким.

— Потому что настоящие коллекционеры хранят свои сокровища в надёжном месте, не позволяя людям их увидеть.

Я врала. С некоторым удивлением я осознала, что говорю заведомо неправильные вещи в надежде дать совершенно незнакомому и заочно неприятному мне человеку повод к продолжению разговора. Пусть скажет, что картинами нужно любоваться, пусть говорит со мной.

Мужчина усмехнулся.

— Думаю, ты просто не встречала истинных коллекционеров. Тех, которым хочется, чтобы их, как ты сама выразилась, сокровища видели и восхищались ими.

О, мне это чувство было прекрасно знакомо, ведь я была тем человеком, который мечтал создавать картины и чтобы ими любовались как можно больше людей. Я была готова бороться за эту возможность.

— Не боитесь, что украдут?

На этот раз мужчина отчётливо усмехнулся.

— Пусть попробуют.

«Логично, таких самоубийц не то что в городе — в стране ещё поискать», — подумала я. И даже если не учитывать всю охранную систему Академии, находящейся под патронатом президента, личность Таира Ревокарта служила лучшей защитой.

Город начал активно обсуждать говерна, когда он только-только приехал в Древесны то ли год, то ли два года назад. Мы и раньше слыхали о его политической карьере и были прекрасно осведомлены, что Таир — младший представитель известного в стране рода Ревокарт. Сделал блестящую карьеру, старший брат умер много лет назад во время Белой Войны, оставив Таира единственным наследником.

Ревокарт никогда не был женат, но считался весьма завидной партией.

Помнится, когда один из первых военных стратегов страны решил возглавить Древесную Академию, все кому не лень задумались о целях его приезда из столицы. Он был советником президента, и тут внезапно решил сменить поле деятельности?

Вполне возможно, некто всё же выяснил, зачем он явился в наш город, но я была слишком далека от политики и сплетен. Так что в стоявшем передо мной мужчине увидела лишь цепкий взгляд, широкие плечи и лицо, которое было бы интересно нарисовать, но никак не известную личность или потенциального жениха, о чём девушке моего возраста вроде как положено думать.

Тем временем мужчина тоже не сводил с меня внимательного взгляда.

— Кто у тебя здесь? — спросил он.

— Что вы имеете в виду?

— К кому ты приехала?

Я смутилась.

— Жених? — он именно так трактовал мою заминку.

— Брат, — зачем-то поспешила оправдаться я. — Я приехала сюда с матерью… и да, с отчимом.

И опять мне пришлось воспользоваться извиняющейся улыбкой, мол, с тем самым отчимом, на которого обрушился гобелен. С тем самым неловким, недалёким, но искренним и по-своему заботливым человеком.

Между нами возникла пауза. Таира Ревокарта она совершенно не смущала — он молча за мной наблюдал, не стремясь избавить меня от неловкости.

— Кажется, мне пора возвращаться, — сказала я, лишь бы не молчать.

— Да, тебе пора, — он не отводил от меня взгляда.

— Меня там ждёт… жених.

— Ты хотела сказать «брат»? — мужчина усмехнулся.

Да, именно это я и хотела сказать, но под его насмешливым взглядом мысли разбегались, как тараканы от света. Я решила, проще будет промолчать, и юркнула в сторону актового зала. Но, сделав несколько шагов, не удержалась от соблазна обернуться. И увидела, что Ревокарт смотрит мне вслед.

Мне стало не по себе. От предчувствия… и от ноющего ощущения надвигающихся перемен.

…А дальше потекли привычные серые будни. Знакомство с говерном на время позабылось, мне удалось убедить саму себя, что его интерес ко мне — всего лишь плод моего воображения. Я посещала художественную школу, а в комнате Яна оборудовала себе мастерскую (с условием, что верну всё обратно, как только он приедет на каникулы). Ну и, конечно же, тайком готовилась к вступительным экзаменам в Мирную Художественную Академию.

Знала о моём желании только мама, она и наняла мне наставницу Талию Граду четыре года назад для частных уроков, предупредив, что не хочет, чтобы другие люди догадывались, что её дочь занимается рисованием с целью продолжить обучение. В первую очередь об этом не должен был узнать Мафодий, который грезил о моём замужестве уже очень давно.

Наставница считала, что я практически готова к поступлению, надо бы только ещё немного поработать над техникой papier mâché. И предложила дополнительно заниматься у неё дома, а не в художественной школе, на что я ответила радостным «да», ведь к Талии заглядывала много раз и была влюблена в её мастерскую.

Вот так я начала приходить к ней домой и рисовать. Вечера же по обыкновению проводила за книжкой и чашкой чая.

Моя комната была увешана моими работами, любимой темой являлось, конечно же, море. Мама часто шутила, что мой будущий муж в свадебное путешествие просто обязан отвезти меня к морю, мы даже договорились включить этот пункт в свадебный контракт. Но то были не более чем шутки, ведь я знала: до замужества ещё далеко. Какой мужчина захочет, чтобы жена каждый день тратила по шесть-семь часов на рисование? Какой порядочный мужчина примет жену-художницу?

Собственно, вторая встреча с Таиром Ревокартом произошла, как раз когда я искала репродукции для будущих работ.

Все художники на этапе обучения много копируют, набивая руку. Они ищут всевозможные книги с иллюстрациями или поздравительные открытки, которые потом становятся источником вдохновения, но чаще — просто срисовываются в разных техниках: акварель, масло, гуашь или же карандаш.

Я — не исключение. Время от времени я ходила по книжным магазинам, отыскивая, «что бы мне такое срисовать». До содержания книг мне зачастую не было дела.

Помню, я застыла над одной из книг, пытаясь понять: по карману ли мне данный экземпляр, ведь рисунков, которые мне нравились, в книге было не так уж много, но те, что были… у меня руки чесались приступить к работе.

Особенно привлекло внимание изображение взятого в плен солдата. Он был раздет и брошен в клетку. Автор запечатлел невольника в момент, когда тот смотрел на горизонт, и было во взгляде солдата столько скорби, боли и желания жить, что хотелось закрыть книгу и забыть, что не более двадцати лет назад те самые солдаты, которые сейчас приходят на балы в праздничных формах и при высоких чинах, не так давно сажали своих противников в клетки, снимали с них одежду и глумились над ними.

Невероятно пронзительный кадр! Передать подобные эмоции — вызов не из лёгких, но я рвалась попытаться!

Замерев над книгой, невольно я спрашивала себя: что случилось с тем солдатом, удалось ли ему выжить?

— Неужели девушки твоего возраста увлекаются историей Белой Войны?

Таир Ревокарт! Он выхватил книгу из моих рук и повертел ею. В тот момент мне он показался невоспитанной обезьяной. Что за наглость — выдирать что-либо из рук чужого человека?!

Продавец покосился в мою сторону — ему жест мужчины наверняка выдался слишком интимным.

В груди копилось раздражение: мне только слухов не хватало. Я вздохнула и медленно произнесла:

— К счастью, девушкам моего возраста ещё не указывают на каждом шагу, что делать и чем интересоваться. Мы предоставлены сами себе.

«Главное, чтобы не лишились девственности раньше времени, ведь тогда у родителей не получится выгодно пристроить дочурку», — добавила мысленно. Но Ревокарту об этом говорить однозначно не стоило.

— Поразительно точное замечание, — он усмехнулся.

В тот день мужчина выглядел по-другому: чуточку свободнее, чуточку проще. И лишь взгляд, несмотря на улыбку на лице, оставался напряжённым. Я удивилась, как ему пришло в голову вырвать у меня из рук книгу. Уверена, с манерами Ревокарт знаком. Тогда что он себе позволяет?

— Ты читаешь подобное? — спросил он, рассматривая книгу.

— Нет, но я рисую подобное.

Вопросительный взгляд. Пришлось объяснить:

— Я увлекаюсь рисованием, а в этой книге есть несколько неплохих иллюстраций, чтобы срисовать. Но она слишком дорогая, так что покупать её я, увы, не буду.

— Зря. Я знаю автора, и эта книга очень хороша. Можно почерпнуть из неё много полезного. Ты интересуешься историей Белой Войны, Клара?

Именно из-за этой войны мы с мамой оказались в Древеснах. Нет, я ею не интересуюсь.

Но Ревокарт ждал ответа. Как всегда, он был насмешлив и самоуверен, как будто знал все мои секреты.

— Я… если позволите, мне нужно идти.

И, не дождавшись ответа, устремилась к выходу.

А вечером меня ждал сюрприз: к нам домой пришла посылка с книгой, которую я не купила. А в придачу — ещё одна, с репродукциями известных картин. Когда я увидела вторую книгу, то чуть не упала со стула: она стоила, как маленькая швейная фабрика.

Осложнялось всё тем, что подарок не удалось скрыть от родителей. Мафодий, увидев посылку, удивлённо приподнял бровь, а мама заулыбалась, наверное, представляя, как было бы здорово породниться с самими Ревокартами. У неё был другой менталитет, ведь мама происходила из известной состоятельной семьи, и даже спустя много лет она не примирилась с фактом, что для таких, как Ревокарт, её дочь — пустое место.

Я же была смущена вниманием взрослого влиятельного мужчины. Не нравится он мне, уверяла я себя. Взгляд у него был холодный, а поступки слишком властные. Я видела, как он себя ведёт с местными жителями. Казалось, он делает одолжение обитателям, просто находясь в городе, хоть мы его сюда не звали — сам приехал.

Я корила себя за первое впечатление, которое он на меня произвёл, и со временем пришла к выводу, что мне стоит избегать Таира Ревокарта.

Но до поры до времени я даже не верила, что у этой истории может быть продолжение, ведь не допускала мысли, что такой, как он, обратит внимание на такую, как я. Разница в положении, возрасте (лет пятнадцать, наверное), да и я не из тех, что сражают мужчин наповал.

…Начиналось всё безобидно: нас стали приглашать на светские рауты. Поначалу я списывала всё на то, что статус семьи повысился благодаря поступлению Яна в Академию, но вскоре уловила закономерность: где бы мы ни появлялись, присутствовал и Таир Ревокарт. Можно было предположить, что он посещает все светские рауты без исключения, но мне «доложили» — нет, не посещает. Говерн на балах — редкая птица.

Увидев его на приёме впервые, я сразу поняла, что мы не сможем и словом перекинуться — Ревокарт был осаждён людьми со всех сторон, каждый так и норовил завести с ним светскую беседу. Да и с чего бы ему со мной разговаривать? Но он удивил всех (в первую очередь — меня), когда оставил свою компанию и подошёл ко мне.

— Здравствуйте, Клара.

— Здравствуйте, господин Ревокарт.

Он познакомился с моим отчимом и очень внимательно присматривался к матери, прежде чем поцеловать ей руку.

А я застыла истуканом, не зная, что делать. Взгляды всех были устремлены на нас, и я с грустью представила, что в художественной школе одноклассницы теперь не дадут мне проходу, требуя рассказать, почему он ко мне подошёл. Да если б я только знала!

— Клара, вы со мной потанцуете? — спросил он холодно.

Я слышала, как бьётся моё сердце, и отдала бы что угодно ради возможности оказаться дома. Этот мужчина не внушал доверия, мне было не по душе, что мы находимся в окружении стольких людей и все они, казалось, замерли в ожидании моего ответа.

Его взгляд мне тоже не нравился — самоуверенный, спокойный. «Беги, Клара, беги, а всё равно никуда ты не денешься», казалось, говорили его глаза.

— Конечно, господин Ревокарт, как я могу отказать? — ответила я.

Он взял меня за руку и, клянусь, я услышала, как его губы прошептали:

— Действительно, как ты можешь мне отказать…

— Вы что-то сказали?

— Я сказал, что ты прекрасно выглядишь.

С тех пор Таир Ревокарт часто звал меня танцевать, разговаривал со мной, задавал, на первый взгляд, невинные вопросы и выслушивал ответы. Со временем, преодолевая стеснение и лёгкую антипатию, я вынуждена была признать, что мне нравятся наши беседы, а его размышления давали много пищи для ума.

Возвращаясь домой с тех приёмов, после встреч с говерном, я ложилась в кровать и начинала прокручивать в голове весь вечер и наши с ним беседы. И неизменно приходила к выводу: с ним я была другой!

На тех немногих светских приёмах, где мне довелось побывать, я обрела славу молчуньи, девушки «себе на уме». Но Ревокарт… с ним не получалось вести себя отстранённо, даже если очень сильно хотелось, он всегда выводил меня на откровенный разговор.

Иногда он мог сделать невинное замечание: «Жаль, что ты не была на выставке Омеар, там представлены работы Ары Дебафонст», и я уже не в силах была удержать себя от вопросов, понравилась ли ему выставка, что он там видел. Как некоторые люди не могут жить без опиума, так и я понемногу становилась зависима от его знаний.

Таир Ревокарт был очень умён! Он мог на равных со мной обсуждать техники рисования разных художников! Но я посвятила этому всю жизнь, а Таир — военный! Возможно, разница в том, что его воспитание (и окружение) требовали от него знать всё, в то время как от меня ждали всего лишь…

— Почему ты не замужем, Клара? — спросил он меня, когда мы танцевали медленный танец.

— Мне пока не предлагали, — я улыбнулась. Эта тема меня совершенно не смущала.

— Тебе скоро двадцать лет, пора задуматься о будущем.

Ну и как отвечать на подобные заявления от живого воплощения мечты любой юной девы?

— Я думаю…

Его внимание ко мне начали замечать и остальные. Конечно, маленький городок Древесны удивлялся. Эта девушка? Она же бедна, у её семьи лишь две служанки и сторож, даже кучера нет.

Я старалась не обращать на сплетни внимания, ведь с раннего детства мечтала уехать в Мирны и стать великой художницей, как Ара Дебафонст. Мне оставалось провести в городе меньше года, а дальше — новая жизнь.

— Ты подаришь мне ещё один танец?

Я резко вынырнула из мыслей. К моему столику подошёл Таир. Он был в тёмно-коричневой военной форме и выделялся среди остальных щёголей, как орёл среди павлинов. Я склонялась к мысли, что он делал это не специально, ему просто неохота по дороге из Академии переодеваться.

Я оглянулась. На нас смотрели сотни глаз, а его протянутая рука стала всеобщим центром внимания.

Согласиться? Третий танец за вечер? Да это значит, объявить меня невестой?! Что Мафодий потом скажет? А мама? Да и слухи же, слухи! Мне потом с ними жить!

— Извините, но я плохо себя чувствую, — и улыбнулась, стараясь смягчить отказ.

Его взгляд заледенел. Ревокарт и раньше не очень-то баловал меня располагающим выражением лица, но в этот раз он превзошёл себя. Я вздрогнула и мысленно посочувствовала его врагам.

— В таком случае прошу прощения, — и удалился.

Весь вечер он танцевал с другими дамами. Я наблюдала за ним отстранённо, как художник, размышляя, какой он всё-таки привлекательный. Строгий профиль, широкие плечи, прищуренный взгляд и скупая улыбка на тонких губах. Рисовать такого — одно удовольствие!

Состоявшийся успешный мужчина. Когда-то его жене очень повезёт, она будет с ним как за каменной стеной. А я в это время продолжу учиться, и никто не посмеет мне указывать, что делать и как жить.

Да, в некотором роде я стану парией, но лучше так, чем, как мама, принять предложение руки и сердца от отчаяния, страха и безденежья.