27

***

— Нам пять бутылок игристого вина, одну минералку, фруктовую тарелку, мясную нарезку, чуть позже можно подать горячее, — Антон кивает головой, я протягиваю карточку для оплаты.

— Минут через десять все принесем, — админ, знающий меня в лицо, почти, как друг. Он может обслужить тебя вне очереди, приравняв к вип-клиенту.

— Десятый столик, как обычно, — наш столик самый крутой, он находится в сторонке от всех, но при этом всех и все прекрасно видно.

— Хорошо, Алён.

Я возвращаюсь к своим курочка, которые сейчас оживленно болтают между собой, обмениваясь свежими сплетнями, планами и просто новостями. С ними прошли все мои тусовки. К нам всегда стремились другие девушки примкнуть, оказаться в нашей компании, но новичков берем с не охотой, это же надо присматриваться, прикидывать, что из себя сия девица представляет. Мы то друг друга сто лет знаем, знаем, к кому можно завалиться посреди ночи, у кого занять денег, кто выслушает, кто сопли утрет, а кто сподвигнет на новую вылазку.

Все свободные. Я первая и пока единственная сижу с кольцами на безымянном пальце. Полчаса назад все над ними повздыхали, поумилялись, позавидовали. Вновь накатывает чувство вины, кручу кольца на пальце. Давид позвонил и предупредил, что задерживается на работе, я подло воспользовалась моментом и сбежала к Дине. Потом мы все встретились в клубе. Телефон благоразумно выключила, но совесть периодически начинает мучать. Сто раз проклинаю свою упертость, свой дебильный характер. Всегда так было, стоило мне что-то запретить, я это сделаю на зло, потом буду сожалеть. Вот и сейчас, глядя на своих веселых подруг, веселья не испытываю, но делаю вид, что мне все нравится.

Клуб тот самый, где повстречала Давида. Выбран не специально. Точнее Олька забронировала тут столик, а она не в курсе, где я подцепила мужа. Нам приносят заказ, официант открывает бутылки, я открываю себе минералку. В клубе есть фотограф, поэтому от греха подальше пью воду. А то еще напишут, что жена Сабаева алкоголичка.

— Ален, а ты чего воду? Беременна что ли? — и все глаза устремляются на мой плоский живот.

— Ага, аж двойней, — иронизирую, все смеются.

— За нашу девочку!!! — громко хором восклицают подружки, раздается звон бокалов, смех, улыбки до ушей. Если бы не тревожное состояние, была бы как они, а так только изображаю из себя беззаботную штучку.

Три бутылки улетают мигом, у меня в стакане все еще вода, и пить не планирую. Девчонки разбежались в разные стороны, кто танцевать, кто к бару знакомиться, а кто-то, как я, остается за столом. Все порываюсь включить телефон, но сдерживаюсь, а сторис своего девичника репостну завтра. Оглядываюсь, вижу через три стола Рому. О, надо подойти и поблагодарить.

— Ты куда? — спрашивает Дина, как только я встаю из-за стола.

— К Роме подойду, поприветствую, — о том, что хочу его поблагодарить, не сообщаю подруге.

Рома смеется, обнимает какую-то брюнетку, увидев меня, расплывается в улыбке. Спутница разом перестает интересовать, идет ко мне навстречу.

— Привет, малышка, шикарно выглядишь, — окидывает меня оценивающим взглядом, цокнув языком. Черт подрал, угораздило же меня нацепить это блестящее мини- платье. Так, Аленушка, в следующий раз думай действительно головой, перед этим приняв «афабазол» и курс витаминов.

Обнимает меня за талию, чмокает в щеку, отстраняюсь. На нас слишком много людей смотрят, поэтому чмокаю его в щеку, делаю вид, что мы хоть и бывшие, но остались друзьями. Кладу свою руку ему на плечо и нагибаюсь к его уху, потому что музыка играет слишком громко.

— Спасибо, что в свое время не опустился до уровня своих друзей- придурков. С меня три бутылки вискаря.

— Это ты так оцениваешь свою невинность? Дешево как-то.

— А ты на что рассчитываешь? На новый «мерс»? — хмыкаю. Мимо нас кто-то проходит, задевает Рому плечом, он не удерживает равновесия, наваливается на меня. Я обнимаю его двумя руками, мы не падаем на пол.

— Ну ты надрался! — усмехаюсь, Рома ищет глазами того, кто его толкнул. Я с улыбкой смотрю в другую сторону. Не дышу. И лучше мне сейчас испариться, раствориться в пространстве. Чувствую себя словно прыгнула вновь с тарзанки. Знаю, что прыжок со страховкой, а визжу от страха, закрывая глаза. На меня в упор смотрит Давид. Он стоит на расстоянии пару метров, но я чувствую его гнев. Его глаза режут без ножа, замораживая меня изнутри. Что меня ждет? Ссылка на Кавказ? Как Лермонтова?

Подходит ближе, под его тяжелым взглядом Рома отдергивает от меня руки, испуганно отходит. Мне следует сейчас сказать Давиду, что благодря этому парню я невинна и чиста, но не могу выдавить из себя и слова. Язык прилип к небу.

- Домой, — приказ, как непослушному ребенку. Одна часть меня покорно опускает голову и готова топать следом, вторая бунтарски вскидывает подбородок, упрямо сжимает губы, вызывающе смотрит в глаза. Никогда меня так раздирали противоречия. Победила вторая, потому что я не собираюсь подчиняться, не собираюсь изображать покорную жену, не являясь ей. И ему все же стоит научиться и мои желания слушать, а не задвигать глубоко в зад.

Начинает играть моя любимая песня, меня несёт на танцпол. Я не смотрю на Давида, не ищу его глазами, но чувствую на себе его взгляд до мурашек. Я извиваюсь, улыбаюсь, отдаю себя музыке. Во мне нет и грамма алкоголя, но ощущаю себя пьяной в хлам, на губах призывная улыбка, игривый взгляд из-под ресниц. И мною правит…не Сатана, а обычное задетое самолюбие вперемежку со злостью. Материализуется перед глазами Дина.

— Алена, вали-ка, детка, ты по-хорошему домой, пока твой муж не превратился в типичного кавказского джигита, говоря по-русски с акцентом.

— Еще чего! Я хочу танцевать до утра, веселиться пока молода, а не сидеть в четырех стенах в образе послушной жены.

— Я могла догадаться, что ты не договорилась. Дурында! Иди на выход.

— Не пойду! — и топаю ножкой, упирая руки в бока. — Тем более у меня вещи остались за столом.

— Они у меня, — вздрагиваю от голоса за спиной, оборачиваюсь. Внешне спокоен, только глаза невообразимо темны и хорошего не обещают. — Поехали домой.

— Вечер только начался.

— Для тебя он уже закончился, — протягивает руку, я смотрю на нее и делаю шаг назад.

— Я предупреждала тебя.

— Я тебя тоже.

— Я никуда не поеду! Я хочу танцевать! Хочу встретить рассвет! Это же последние дни моей свободы!

— Твоя свобода закончилась еще в начале лета, так что поехали домой, иначе закину на плечо и чихать на твое сопротивление.

— Не поеду! — скрещиваю руки на груди, вызывающе смотря на Давида.

— Последний раз говорю, поехали домой.

— Нет!

— Сама напросилась, — хватает меня, я не успеваю и пикнуть, как закидывает действительно на плечо и быстро уходит с танцпола.

— Отпусти меня! — бью кулаками по спине, ноль реакции, словно бью по стене. — Решил выставить мою задницу на всеобщее обозрение?

— Уверен, что все побоятся посмотреть даже на твои ноги, не то что на задницу.

— Отпусти меня!

— Только возле машины, — я сопротивляюсь, меня держат крепко и бесцеремонно. Мне жутко неудобно на плече, а о моем комфорте вряд ли думают. Выдохаю с облегчением, откидываю рукой волосы назад, поправляю лиф платья, когда опускают на землю.

— Я считаю… — но не успеваю высказать все, что я считаю, так как распахивается задняя дверка и меня толкают внутрь. От души хлопает дверью.

— Ты ненормальный! Ты словно с цепи сорвался! Ты выставил меня перед всеми в идиотском виде!!! Ты…

— Рот закрыла и молчи, — рявкает так, что я от неожиданности действительно захлопываю рот. Смотрит на меня в зеркале заднего вида. — Тебе нравится, когда с тобой вот так общаются? Нравится, чтобы указывали на место?

— Нет, — бурчу, скрещивая руки на груди, отворачиваясь к окну. Стыдно. Да, мне стыдно за себя, за свое поведение, за слова, но я тот самый человек, который думает потом.

— А мне кажется, что да, — заводит машину, отъезжаем от клуба.

Не люблю молчать, ненавижу молчание. Оно давит, будит мои страхи. Родители часто молчали. Молчали о проблемах, молчали о решении расстаться, молчали о том, что им до меня нет дела. Смахиваю пальцами слезы, шмыгаю носом.

— Как ты меня нашел?

— Сначала позвонил дядя Ашот. Потом пришла смс-ка об оплате заказа.

— А, ты привязал все карты к телефону.

— Они и были привязаны до тебя.

— Милана тратила?

— Причем тут Милана?

— Ни причем. Хадя еще мала, чтобы тормошить папкины карты. Отправишь на Кавказ? В целях воспитания? Как обещал? Не боишься, что и там уйду в загул?

— Закрой свой рот.

— Не могу. Ты не отвечаешь на мои вопросы. Ты все держишь в себе. Я тебе нравлюсь? Почему мы все еще спим в разных комнатах? Так теперь всегда будет? Или что-то изменится? Как дальше жить? Я не изменюсь. Я все такая же импульсивная Аленка, которая думает задним числом, которая потом придумывает достойные ответы, мечтая повернуть время вспять.

— На какой вопрос ответить? Их у тебя тыща в минуту.

— Ты злой?

— Я больше сердит, чем злой. Хотя нет, скорей всего злой.

— Из-за того, что ослушалась?

— Это тоже. Еще меня очень взбесило, что ты обнималась с каким-то парнем.

— Это Рома. Мой бывший.

— Тем более.

— Но тебе не стоит ревновать, он в свое время спас меня от изнасилованья, — встречаемся глазами, Давид даже притормаживает. Хорошо, что сзади никто не едет и возмущенно не сигналит.

— Расскажешь?

— Ничего интересного. Тусовка золотой молодежи, пьяные придурки, доступные девки и случайным ветром оказываюсь в этой компании. С Ромой мы встречались. Несколько парней решили, что я одна из всех. В общем цела и невредима благодаря своему бойфренду, изобразили страстный секс.

— А он был?

— Нет, — облизываю губы. Самое то признаться сейчас в девственности, но меня так некстати накрывает смущение. Только открываю рот, Давид произносит:

— Мы приехали. До дома дойдешь на своих двоих или донести?

— Сама дойдут, трезвая как-никак.

— Прям удивительно, — ехидничает муженек, одариваю его раздраженным взглядом. Мы до квартиры доходим в гробовом молчании.

— Так мне собирать монатки или ссылка откладывается до следующего косяка? — снимаю босоножки, иду в гостиную и оборачиваюсь. Давид кладет ключи, мой клатч на комод, молчит.

— Учти, если ты собираешься меня отослать, взять академку — это дело не одного дня, — иду в сторону комнаты, меня хватают за руку, разворачивают и впиваются жадным поцелуем в губы. Я аж обомлела, потом упираюсь ладонями в грудь Давида. С неохотой отпускает мои губы, смотрит странным взглядом.

— Ты уж определись, казнить нельзя помиловать. Где запятую ставить? — вновь затыкает мой рот, требовательно раздвигая губы своим языком, прижимая к себе. Ммм… Может да ну эту первую брачную ночь… В крови уже достаточно керосина, пожар устроить секундное дело.

— Я…

— Помолчи. Мне очень нравится, когда ты молчишь, и твой рот занят более полезным делом, чем задавать вопросы, — сердце ухает совой, потом нервно бьется об ребра, в итоге оказывается где-то на дне желудка.

— Давид… — прикрываю глаза, когда нежно целует за ушком, скользит губами вниз к шее, целует мои обнаженные плечи. Мамочки, как же волнительно, аж ноги подгибаются. Хватаюсь за его плечи.

— Я кое-что должна тебе сказать.

— Пять дней прошло, — находит молнию сбоку на платье, тянет собачку вниз. Считал значит. Крестиком зачеркивал?

— Да, прошло, но я не по этому поводу, — раз меня раздевают, я тоже тороплюсь расстегивать пуговицы на рубашке.

— Сегодня доминировать буду я, — платье падает на пол, обхватывает ладонями мои груди.

— Я не об этом… — содрогаюсь, когда трогает пальцами соски, втягивая живот. Низ живота начинает наливаться тяжестью, предвкушением. Это, наверное, хорошо… Должно быть не больно… Прикусываю губу, когда его губы втягиваю сосок в рот.

— Давид…

— Боже, Алена, мне нравится с тобой разговаривать, но иногда твоя болтовня просто не уместна, — раздражается, стягивает с себя рубашку, швырнув ее вниз, составив компанию моему платью.

— Я буду держать себя в руках…Наверное… — подходит совсем вплотную, проводит ладонью по волосам. — Я очень давно тебя хочу, — очерчивает губы, смотрит на них темных взглядом.

— Есть один момент…

— Если ты о предохранении, то согласен, с детьми повременим. Все? Вопросов больше нет? Мы можем теперь заняться более интересным делом, чем разговаривать?

— Я девственница! — вот как на духу, на одном дыхание.

— Я не ослышался? — хмурится, к счастью, не шарахается в сторону. — Ты ж…

— Я думала, что уже того, а оказалась, что не того. Я была у врача, она подтвердила мою целостность.

— Хм… — в глазах довольство, смотрит на меня с нежностью, обнимает, прижав к груди. — Вот что мне с тобой делать?

— Холить и лелеять, — а еще любить и на руках носить. Но об этом я молчу. Послушно подставляю свои губы для очередного сладкого поцелуя, трепеща от того, что последует потом.

Мы перемещаемся в спальню Давида. На кровать. Смущенно наблюдаю, как он внимательно меня рассматривает. Я в бюстгальтере, в трусах, а ощущение, что голая. А буду голая, наверное, со стыда сгорю, хотя поздняк гореть, уже назад дороги нет.

Целует. Долго целует, ласково, а рука неторопливо оглаживает мою ногу, поднимается вверх, гладит бока, вновь ползет вниз. Больше нервирует, чем расслабляет. Когда будет то самое? Чего тянет резину?

— Ты меня разденешь? Сам разденешься?

— Ален, всему свое время. И тебя раздену, и себя. Я не хочу, чтобы ты потом шарахалась от одной мысли о сексе, вспоминая неудачный первый раз. Расслабься и просто наслаждайся, — улыбается, дует на сосок, а он такой чувствительный, реагирует на все.

Напрягаюсь, когда трогает меня через трусики. Мой мозг заходится в истерике, сжимаю бедра, его пальцы усиливают нажим. Я выживу? Это единственная мысль мелькает в голове, едва Давид снимает с себя всю одежду. У него довольно пугающих размеров член. Мамочки…

— Если я умру, кремируйте и развейте прах над морем, — бормочу, зажмуривая от страха глаза. Слышу смешок. Смешно ему, а я тут прохожу первую стадию умирания, готовясь ко второй. Вторая наступает вместе с исчезновением на мне нижнего белья. Сейчас можно начинать молиться и просить Бога сильно не казнить за содеянные грехи.

— Спаси и сохрани, — дальше ничего не в силах произнести, да «Отче наш» я наизусть не знаю. Трется членом, покусывая мои соски, я сжимаю свои руки над своей головой. И хочется, и колется.

— Поцелуй меня, — требует мой мучитель, я открываю глаза, тянусь к его губам. Это, наверное, последний шанс надышаться перед смертью. Крик тонет в поцелуе, Давид сжимает мой затылок, не позволяя мне отстраниться от себя. Несколько толчков, у меня начинают гореть губы от не прерывающего поцелуя.

Наконец-то делаю вздох открытым ртом, держит меня все еще за голову, уткнувшись лбом мне в лоб. Глаза закрыты, лицо напряженное, брови сведены. По нему не скажешь, что кайфует.

Боль меня не убила. Я все еще дышу, даже что-то чувствую, но на оргазм из книжек что-то не похоже, в облаках ванили не плыву, а в безграничной благодарности к своему партнеру не пылаю.

Давид открывает глаза, целует поверхностно в губы. Приподнимается, разводит ноги шире. Движениям его становятся резкими, быстрыми, проникает очень глубоко. Морщусь от неприятных ощущений.

Никогда не слышала, чтобы он разговаривал на своем языке. Сейчас слышу что-то непонятное, дышит как-то рвано, взгляд поплывший. На моем животе оказывается шикарный генфонд, миллион несостоявшихся детишек. Не падает рядом бревном, ложится на спину, прикрыв ладонью глаза.

— Это все? — блин, чувствую себя обманутой. — Где мой обещанный оргазм?

— Это только в сказках девственницы получают удовольствие, — убирает руку с глаз, смотрит на меня озабоченно. — Ты как?

— Свершилось великое дело, а мне не понятно.

— Раз иронизируешь, значит все нормально. В душ пойдем вместе или по отдельности? — это намек на продолжение или просто нужно обмыться?

— Лучше поодиночке. Я пока не созрела для совместного душа, — сползаю с кровати. Походка, наверное, со стороны выглядит смехотворной, но я итак стараюсь не охать от каждого шага. В зеркале на меня смотрит я. Ничего во мне не изменилось. Только губы опухшие и соски торчком. В общем тема секса не раскрыта. Обмываюсь, кутаюсь в большое полотенце. Пока Давид принимает душ, я иду в свою комнату, чтобы найти свою самую закрытую и любимую пижаму с Микки-Маусом. Вернувшись назад, муженек мой уже лежит в кровати, встречает меня прищуренным взглядом.

— Я думал, ты сбежала.

— Еще чего. — фыркаю, забираясь под одеяло. — Первый секс не повод спать раздельно, я неделю спала одна, мне хватило, — устраиваюсь поудобнее возле Давида, уткнувшись носом в его предплечье. Пахнет вкусно.

Переворачивается на бок, сгребает меня в охапку, прижимает к груди. Сердце как-то странно у него стучит. Удары пропускает. Надо настоять посетить врача, мне он нужен здоровый и живой, лет на семьдесят.