55

Давид

Нет похожих ситуаций. Если меня сейчас спросят, волновался ли, когда Милана рожала Хадю, не смогу ответить, потому что не помню. Меня и не было рядом с ней. О рождении дочери узнал от бабушки. Сейчас меня прошибает дикое волнение, потеют руки и тяжело бьётся сердце в груди. Смотрю на Алёну, хочется чем-то помочь, а не знаешь чем. Её застывшее выражение лица пугает и в тоже время я пониманию, что она просто сконцентрирована. Не лезу к ней с разговорами, потому что они ни к чему.

В перинатальном центре нас ждут. Откровенно говоря, моё присутствие лишнее, но раз пообещал Алёне быть рядом, значит буду. Подожду её в коридоре.

— Давид, — смотрит на меня затравленным взглядом, обречённого зверька. Хочется её обнять, прижать к груди, забрать всю боль себе, но остаётся её только пожалеть и дать свою уверенность. Мне невыносимо видеть, как болезненная гримаса то и дело искажает её лицо.

— Я рядом, я никуда не уеду.

— Я думала, что ты будешь рядом, прям рядом, — обиженно бормочет, непонимающе смотрю на врача.

— Медсестра выдаст вам халат, бахилы, отведет в палату, — киваю, Алёна расцветает в улыбке, ради этого стоило согласиться, не зная на что.

Ее уводят в палату. Прислоняюсь к стене, проводя ладонью по лицу. Я не уверен, что хочу присутствовать прям на родах. Мы эту тему затрагивали один раз, она не нашла во мне отклика. Считаю, что мужчине в родзале делать нечего. Однако, когда мне приносят халат, не раздумывая долго, одеваю его и иду к своей жене.

— Раскрытие в три пальца, динамика схваток положительна, сердечко малыша в норме, — врач улыбается мне, — К утру родим.

— К утру? — обескураженно уточняю, думая, что ослышался.

— Роды — дело не быстрое. Стимулировать не будем. Я подойду через час, — нас оставляют одних, беру стул, ставлю возле кровати. Алёна протягивает мне руку, ловлю её и прижимаю ладонь к губам. Пальцы подрагивают и холодные.

— Я боюсь.

— Не бойся. Ты не одна, рядом я и куча врачей. Все будет хорошо.

— А вдруг я не смогу родить? — из уголков глаз стекают слезы, поспешно смахиваю их, погладив костяшками щеку.

— Вечно беременной не будешь. Наш ребёнок вот-вот появится на свет, потом сама будешь смеяться над своими страхами.

— Давид, — облизывает губы, на секунду задерживает дыхание. Хмурится, свободная рука поглаживает живот. Какое-то время я прям чувствую напряжение, охватившее её. Расслабляется, делает глубокий вдох.

— Я хотела сказать, что не жди от меня футбольную команду.

— Я не люблю футбол. Мне нравится хоккей. Так что минимум шесть сыновей, — усмехаюсь, но приходится поджать губы под насупленным взглядом голубых глаз. — Сколько будет, столько будет.

— Один.

— Государство за второго выдаёт полмиллиона.

— Ещё скажи, что тебе нужно родить третьего для погашения ипотеки.

— Хорошая идея. Каждому ребёнку по квартире, одна уже есть.

— Заткнись, — шипит Алёна, выдергивая руку, и медленно приподнимается на кровати. — Только и думаешь о себе, а обо мне никто не думает, — всхлипывает, я тут же оказываюсь рядом и осторожно обнимаю её за плечи. Какое-то время мы так и сидим рядом молча.

— Может попросить кесарево? — отлипает от моей груди, заглядывает в глаза. — Уснул, проснулся и ребёнок рядом.

— Алён, — заправляю выбившую прядь волос за ухо.

— Ты меня не любишь, — я начинаю догонять, что за этим разговором она пытается справиться со своим страхом, который мешает ей сконцентрироваться. Страх заставляет её встать с кровати и медленно подойти к окну, потом к стене, уткнуться в неё лбом. Идет в другой угол, нервно кусает губу, при этом поддерживает живот, словно боится, что он упадёт к её ногам. Забавная, милая, невообразимо родная. Не знаю, может ли человек любить ещё сильнее, чем любит сейчас, но меня переполняет до краёв это чувство, и поэтому её боль воспринимаю, как свою.

Примерно через полчаса Алёна перестает накручивать метражи, возвращается к кровати и ложится, закрыв глаза. Сижу подле неё верным псом, не дышу, любуюсь её красивым лицом, вспоминая нашу первую встречу. Если бы не ее дерзость, если бы не Омар, не было бы сейчас нас… Перед глазами проносятся калейдоскопом все прошедшие события, наши ссоры, наши поцелуи и признания. Спроси, хочу ли я что-то изменить, нет. Мы совсем недолго вместе, а я уже не понимаю, как это раньше жил без нее. И пусть Алёнка никогда не меняется, остается такой же дерзкой, принимает решения под воздействием эмоций. Всё они по итогу правильные. И благодаря ей, её огромному желанию помочь, моя дочка вновь стала называть меня вслух "папой". Единственное, что сейчас угнетает, это ощущение своей бесполезности. Я никак не могу помочь своей малышке, не могу взять на себя и половину её переживаний, страхов, физической боли.

— Ты куда? — вздрагиваю от тихого голоса, когда отодвигаю стул, чтобы вытянуть ноги. Чутко спала, спала ли.

— Никуда. Я здесь.

— Не уходи. Мне с тобой не так страшно, — нагибаюсь к Алёне, целую её в лоб, она сжимает мою руку. Ей удаётся немного подремать. Возможно, схватки прекратились, может, вообще все затормозилось. Тут меня бьёт озноб, нащупываю на запястье венку, считаю ее пульс и как-то успокаиваюсь. Нужно собраться, не паниковать, принимать решения по факту. Я с беспокойством разглядываю лицо жены, ища в нем тень тревоги, но сейчас оно спокойно, даже умиротворенно.

Приходит врач, отгоняет меня к окну. Алёна сразу же просыпается. Они тихо между собой переговариваются, как подружки со своими секретами. Пытаюсь понять, о чем толкуют, но не разбираю от своего волнения слов. Слышу смех и выдыхаю. Значит все хорошо, повода паниковать нет.

— Давид, когда схватки участятся, растирай Алёне поясницу, — Алёна насмешливо на меня смотрит, опирается об спинку кровати, её врач показывает простые движения рук. Несложно, значит хоть чем-то смогу помочь Алёне в рождении нашего ребёнка.

— Видел бы ты свое лицо! Так внимательно слушал, словно тебе раскрывают особую ювелирную тайну.

— Возможно, я же ювелир.

— Ты думаешь у нас дочка? Наверное, стоило на последнем УЗИ попросить ещё раз посмотреть пол.

— В очередной раз говорю, что рад и сыну, и дочке.

— Ладно, хватит языком молоть, лучше спинку почеши, — и я не только чешу, но и растираю, как показывал врач. Наверное, зря мы с ней забили на школу будущих родителей, может там раскрывали мужчинам секреты, как и чем помогать во время родов своим половинкам. Алёна периодически застывала в одной позе, дыша сквозь зубы. Потом смотрела на меня с улыбкой и вновь накручивала круги по палате, иногда прося меня помассировать спину.

Время имеет свойство превращаться в резину. Приходится изнутри прикусывать щеку, чтобы досадливо не кривить губы. Слишком долго все происходит. Алена устала. Она пытается бодриться, но вижу, что силы на исходе, что возможно ее не хватит для финала. Уже не смеется над моими попытками, ей как-то помочь, а просто утыкается мне в шею, а я на автомате потираю ей поясницу.

— Давид, — меня отводят в сторону, сердце испуганно бьется об грудную клетку. — Схватки затихают, если она сейчас не разродится, боюсь, придется делать кесарево сечение, — хмурюсь и понимаю, что сейчас мне придется быстро принимать решение.

— Какие варианты?

— Поставить капельницу, Алена против всяких вмешательств, мы с ней данный вопрос обсуждали.

— Если не ставить, то что?

— Скорей всего придется кесарить, пока ктг хорошее, но надолго ли.

— Я сейчас с ней поговорю.

— Хорошо, — врач ободряюще улыбается, я возвращаюсь к кровати, где в полудреме с гримасой боли дремлет Алена. Убираю с лица прилипшую прядь волос, открывает глаза. Вымученно выдавливает улыбку.

— Мне кажется, этому никогда не будет конца.

— Ален, — присаживаюсь на кровать, беру ее за ладонь, вижу в глазах заставшую тревогу. Все понимает, моя сладкая. — Врач сказал, что схватки стихают.

— Это я поняла. Предлагают капельницу?

— Да.

— Это очень вредно, — прикусывает губу, на которой уже живого места нет, отворачивает от меня лицо. — Я много читала статей о вреде.

— Если ты сейчас не разродишься, тебя прооперируют. Думаю, это не лучше, чем тебе поставят капельницу. Я не настаиваю, я хочу, чтобы ты осознанно приняла решение, думай в первую очередь о малыше.

— Я как раз о нем и думаю, — сердито цедит сквозь зубы. — Ты хоть знаешь, какие последствия могут быть от этого?

— Нет. Но я могу догадываться, какие будут последствия, если ты начнешь упрямиться. — упрямо задирает подбородок, недовольно сопит. Это длится недолго, потому что тут же хватает ртом воздух и глухо стонет.

— Боже, как же больно… Сделай же что-нибудь! — слышу в ее голосе нотки проклятий и одновременно мольбы. — Я не могу больше! Не могу! — сгибает ноги, немного их разведя в стороны, откидывает голову на подушку и напрягается. Не знаю, что происходит, но от страха нажимаю кнопку вызова персонала.

— Что случилось? — наш врач кивком головы просит меня посторониться, я встаю и незаметно перемещаюсь к голове Алены.

— Давид? — ищет меня глазами.

— Я здесь, — тихо произношу, протягивая ей свою руку. Хватает цепко и стискивает до боли.

— Давай, деточка, ты сможешь сейчас собраться и родить нам ребенка сама, как и хотела! Дышим, медленно выдыхаем и напрягаем пресс, тужимся в живот, — спокойным голосом направляют в действиях Алену, я всматриваюсь в напряженное лицо жены. Мне кажется, что она ничего не услышала. Она полностью в себе, якорем реальности была для нее моя рука.

— Алена, — голос врача уже звучит более строго, Алена трясет головой, блуждает взглядом по палате. — Тужится надо в живот! Слышишь меня? В живот, а не в голову. Давай, солнце, нам осталось совсем немного. Я вижу головку.

— Что? — выдыхает Алена. — Головку?

— Да, поэтому на счет раз-два и три тужимся. Давай, раз-два-три, тужься!

Я четко понимаю, что мне не суждено стать многодетным отцом, как принято у моих родственников. Мне, кажется, что мужчины нашей большой семьи просто не понимают, что переживают наши жены, рожая нам наших детей. Я просто сам лично на это не подпишусь и ни за что не буду просить родить мне еще детей.

— Алена! Выдыхай полностью! Не делай вдох, иначе наш ребенок уйдет обратно! — командует врач, ногти сильнее впиваются в кожу моей ладони. Алена тужится, вся красная, у нее не хватает ни сил, ни дыхания. Все происходит в доли секунды. Полный выдох, в руках врача мелькает что-то металлическое, прежде чем Алена носом втягивает в себя воздух, я уже вижу в руках доктора ребенка. Маленького ребенка.

— А у нас девочка! — торжественно сообщают, поворачивая личиком нам ребенка. Дочка. Боже. Я понимаю, что плачу. Понимаю, что как руководителю успешной компании мне не солидно тут разводить сырость, но черт побрал. У меня дочка.

— Сабаев, ну ты блин, ювелир! — показательно недовольно бормочет Алена. Мы вдвоем завороженно смотрим на нашу малышку, как ее бережно заворачивают в пеленку, несут к нам. Осторожно кладут на живот Алены, акушерка помогает малышке найти сосок матери. Забавно открывает маленький ротик, напоминая голодного птенчика. Моя рука Алене уже не нужна, она трогательно гладит по носику дочку.

— Она прекрасна. Это лучшее, что ты мог создать, не считая Хадю, — смотрю на счастливое лицо Алены, с трудом верю, что именно она час назад тут стонала от боли, потому что сейчас ее глаза сияют ярче звезды, на губах блуждает ненормальная улыбка. Хотя, наверное, я сам выгляжу идиотом, потому что губы улыбаются, в глазах все еще щиплет от слез. Присаживаюсь на стул, трепетно беру дочурку за пальчик, поражаясь насколько он махонький. Смешно морщится, кряхтит. Она черненькая, смугленькая. Очень красивая. У меня девочки просто чистой воды бриллианты.

— Она на тебя похожа.

— Ты так пошутил? — иронично косится Алена. — У нее только пол мой, остальное все твое. Губы, нос, разрез глаз, ты посмотри на ее форму ногтей, точно такие же, как у тебя. Про волосы я молчу, блондинку тут безжалостно затоптали.

— А мне кажется, что она похожа на тебя. Мимика точно твоя, хмурится, как ты, когда недовольна, — осторожно провожу большим пальцем между бровками малышки. — Она очень красивая. Вся в папу, — широко улыбаюсь, забывая, что мы в палате не одни, что на нас смотрит персонал. Алена, видимо тоже забыла, где находится.

— Сабаев! Не, я теперь из принципа рожу еще одного ребенка, и он точно будет на меня похож. Вопреки генетике и природе!

— Дорогая, какой второй ребенок? Нет, я пас, это как-нибудь без меня!

— Хрен тебе, не отвертишься! — и почему я ей верю? Потому что Алена всегда добивается своего, а я в глубине души рад ей уступить. — Иди ко мне, моя лапуся! — тянется ко мне с поцелуем. Целомудренно чмокает в губы.

— Все же без романтической хрени у нас с тобой не вышло.

— Ты по-прежнему не в моем вкусе, но я по-прежнему хочу родить от тебя еще несколько детей. Думаю, к этому вопросу мы вернемся годика через три.

— Обещанного три года ждут, так что ловлю тебя на слове, — бесстыдно ее целую, зная, что этот способ самый действенный заткнуть жену.

— Можно я немного добавлю мелодрамы в этот момент? — уставшая, измученная родами, но моя. Родная. Любимая.

— Говори уже, — утыкаюсь лбом в ее лоб, прикрывая глаза. От пережитого за сутки меня начинает рубить в сон. Адреналин в крови давно выдохся.

— Я люблю тебя, мой гордый горец, — медленно отстраняюсь, смотрю во влажные от счастья и слез глаза. Ком в горле мешает говорить. Алена ласково гладит меня по щеке.

— Люблю тебя, — перевожу взгляд на дочку, которая все еще с нами рядом, сладко спит. — И ее люблю. Ты, Хадя и…

— Майя.

— И Майя — моя семья. Мое богатство.

Конец