Глава 14

Когда я стану миллионершей, я найму себе ассистентку с суперсилой решать все административные вопросы. Может быть, предложу повышение своей тайной помощнице Рите, которая только что прислала мне три идеальных таймлапса для инстаграма «Пенки», а теперь торчит за стойкой, самозабвенно приклеивая стикеры с пёсиками на лицо: её бы энергию, да в мирное русло. И вот тогда, избавившись от бремени бумажных формальностей, я буду спокойно выращивать цветочки и придумывать всякие байки, чтобы найти им новых хозяев. Потому что это мне нравится, а всё остальное сопутствующее — не очень.

Особенно когда коллективный разум, всю неделю нашёптывающий людям заказывать у меня растения к Новому году, сморозил какую-то глупость госструктурам и сочувствующим, и сегодня я разом получила кучу электронных писем со страшными словами и аббревиатурами, внезапное бумажное от «Газпрома», несколько звонков из банков с очередными очень выгодными предложениями и «вечер в хату» от службы безопасности Сбербанка.

Почему на дверях налоговой инспекции не висит большой яркий плакат, что индивидуальное предпринимательство — это вот так? Я бы наверняка передумала и просто тихонечко торговала своими цветочками на чёрном рынке, как все. Но вместо этого мне приходится тупо — именно тупо! — пялиться на экран ноутбука, пытаясь понять, что от меня хотят все эти люди.

Когда я открывала ИП, со всеми выходящими за мою гуманитарную картину мира делами мне помог разобраться Анатолий Борисович, опытный владыка медовой империи Пчёлкиных. Но сейчас мне стыдно признавать свою частичную несостоятельность в качестве деловой женщины и обращаться к нему вновь.

Я бы и сама могла победить этого бюрократического дракона, конечно. Если приложить много, очень много усилий. И если перестать тратить неприличное количество сил на организацию новогодней вечеринки, на которую я, в общем-то, и идти не собираюсь, но пока не знаю, как об этом сказать Рите: она почему-то определила меня своей главной подельницей и всю неделю не отлипает, фонтанируя идеями и жадно заглядывая в глаза в поисках одобрения. А у меня, между прочим, уже месяц не было выходного. А если уж совсем начистоту, то почти год.

— Ась, случилось что-то?

Надежда останавливается рядом с моим столиком и обеспокоенно хмурит лоб. В её руках пустая чашка с кофейными ободками, и мне нравится, что Надя, вся такая элегантная в широких брюках в пол, не брезгует заниматься вещами, не подобающими начальству: пробежать по залу, поправить стулья, собрать оставшуюся после гостей грязную посуду, выпытать у сотрудников, как дела.

— Выглядишь подавленной, — поясняет она.

— Меня подавили письма из налоговой, пенсионного фонда и ещё какого-то ведомства, чьё название я даже пока расшифровать не могу, — вздыхаю я, возводя очи горе. — А у меня лапки.

— Пфф! — фыркает Надя.

И я ловлю себя на мысли, что вот точно так же пофыркивает и её братец: часто и с удовольствием. И почему я раньше этого не замечала? Или не хотела замечать, а теперь… хочу?

— А Петруша нам на что? — продолжает Надежда, словно схватив мою мысль за хвост. — Сейчас вызовем и заставим помочь.

Она слишком проворно для моего уставшего мозга прикладывает телефон к уху, и пока я пытаюсь возразить что-то в духе «Нет-нет, не нужно, я сама справлюсь», со стороны бара раздаётся громкий шёпот:

— Надежда Алексеевна! У меня тут трабл! Опять!

— Ох… — вздыхает Надя. — Ритка уже даже признаёт, что опять! Я пойду, надо… пофиксить её трабл.

А потом суёт мне телефон в руку со словами «Поговори с ним сама, не стесняйся» и резво спешит на помощь, как какой-нибудь Чип или Дейл.

Всё ещё сомневаюсь, что это хорошая идея, но прикладываю трубку к уху и слушаю долгие гудки. Мне неловко просить Петра о помощи в делах, не имеющих никакого отношения к «Пенке», и я даже на секунду задумываюсь, не сбросить ли звонок. Но тут на другом конце отвечают:

— Надюх, вот ты сейчас вообще не вовремя.

— Ой, прости! Это… это Ася.

Воцаряется тишина, а потом Пётр хмыкает и ласково говорит:

— Ну привет, малыш.

* * *

— Булочка, я тебя потерял!

Никита упирается ладонями в деревянные перила террасы, подтягивается на руках и зарывается носом в мой затылок. Я сижу на лавке спиной к нему, но повожу плечами и запрокидываю голову, подставляя ему губы. Эдакий поцелуй в стиле «Человека-паука» по-деревенски: немножко неловкий, но очень сладкий.

Такой же сладкий, как и те десять месяцев, что мы с Никитой вместе.

Мы проводим эти майские выходные за городом в шумной компании его друзей. Большой дом Никитиных родителей и вся прилегающая к нему территория были отданы в наше полное распоряжение при одном условии: сначала посадить картошку. Чем мы сразу же и занялись по приезде, а теперь обосновались в саду, собрав стол с закусками, морем выпивки, ароматными шашлыками и прочей «Чумачечей весной». И отчаянно веселились, пусть и накрапывал мелкий, почти летний дождик.

Только я после первой бутылки пива внезапно сформулировала выводы к четвёртой главе своего диплома, буквально увидела их, как Моисей на горе Синай, и сбежала на террасу, чтобы нетерпеливым размашистым почерком записать их на обороте картонки из-под хлопьев овсянки «Экстра».

— И вовсе я не булочка, — ворчу я, и Никита ловко перепрыгивает через перила и садится рядом со мной.

— Очень даже булочка, — усмехается он, пробегая пальцами по моему бедру и утыкаясь лицом мне в шею. — Кругленькая и аппетитненькая.

— Но я же не толстая, — возражаю я.

— Я никогда не говорил, что ты толстая, не выдумывай. — Никита хватает меня за талию и затаскивает к себе на колени, по-хозяйски ощупывая руками все выпуклости на теле. — Ты сочненькая.

Мне не нравится сидеть у него на коленях. Никогда не нравилось. Именно в таком положении я кажусь себе особенно громоздкой на фоне него — невысокого, некрупного, жилистого. Именно в таком положении я напрягаю все мышцы и стараюсь упереться ногами в пол, переложив на них часть своего веса. Чтобы не быть булочкой.

— Мне не нравится, — упрямлюсь я. — Может, подберёшь другое прозвище?

— Ммм… Пончик? — шепчет он куда-то мне в шею.

Я вскакиваю, упираю кулаки в бёдра и смотрю грозно. Он смеётся и тут же примирительно тянет меня обратно к себе.

— И как ты хочешь, чтобы я тебя называл?

— Ну, я не жду какой-то экзотики, тонких аллюзий, интересных аллегорий…

— Чего?

Вздыхаю.

— Не знаю, Никит. Но не мог бы ты называть меня как-то более нейтрально, что ли? Попроще. Хотя бы… Ну, хотя бы малыш.

— Ну какой ты малыш, Ась? — уже громче смеётся Никита, скользит ладонями по моим ягодицам, упирается подбородком в живот.

Мне едва исполнилось двадцать один, и я старше его на год.

Но сейчас он вряд ли имеет в виду это.

Действительно, какой из меня малыш? Я на три сантиметра его выше. А ещё у меня бёдра. И попа. И какая-никакая грудь. На мне даже его рубашка не застегнулась, когда я хотела надеть её после секса, как какая-нибудь красотка из кино. С ним рядом лучше бы смотрелась крошечная полупрозрачная нимфа, а не я, булочка и пончик.

И «малыш Ася» — это самый настоящий оксюморон.

Но Никита встаёт, обнимает меня и прижимает к себе так крепко, что для дурацких мыслей просто не остаётся места.

— Ась. Ты знаешь, что я тебя люблю?

— Знаю.

— Очень хорошо.

И он целует меня, долго и нежно.

— А теперь бросай эти свои… как их… аллергии, и пойдём ко всем. А то пацаны уже начали подозревать, что тебе с нами неинтересно.

* * *

Улыбаюсь.

Совершенно глупо улыбаюсь.

Потому что ни один мужчина никогда не называл меня малышом.

Этим простым, когда-то казавшимся нейтральным, но очень желанным прозвищем.

А сейчас чудится, будто ни один мужчина в мире никогда не называл так другую женщину. Будто это моё, личное, интимное, эксклюзивное.

И пусть это совершенно не вписывается в концепт взрослых решений и приятельства.

Пусть это неуместно, и мне нужно об этом сказать.

Но можно в другой раз? Не сейчас.

Потому что я не могу противиться.

И улыбаюсь, совершенно глупо улыбаюсь.

— Ты так загадочно сопишь, — делится наблюдениями Пётр, — что это уже кажется опасным.

— Ммм, — мычу я, вырываясь из пучины сладких грёз.

— Ась, — он смеётся, — что случилось?

— Мне нужны твоя одежда, сапоги и мотоцикл, — сообщаю я строгим голосом Терминатора и добавляю уже своим, со слабыми жалобными нотками: — И твоя юридическая консультация.

— По поводу?

— «Горьких трав». Всё сложно, — кратко резюмирую я.

— Исчерпывающе, — снова тихо смеётся он в трубку.

Я и не знала, что слушать его смех вот так, не видя его, чертовски приятно.

— Я смогу приехать в кофейню к… эээ… пяти. Дождёшься?

— Дождусь. Спасибо.

— А сейчас, Ась, мне правда надо бежать.

— Да, конечно! Прости, что отвлекла.

— Тогда до встречи?

— До встречи.

Кладу телефон на стол и, пока никто не видит, ещё раз широко, глупо и очень счастливо улыбаюсь.

Без десяти пять я запираюсь в уборной для персонала и пристально рассматриваю своё отражение в зеркале над раковиной. Зачем-то поправляю воротник свитера. Зачем-то прохожусь гигиеническим бальзамом по губам. Зачем-то распускаю волосы, но тут же решаю, что это перебор, и снова собираю их в узел на макушке.

Зачем-то нервничаю, как перед первым свиданием.

Пётр появляется в кофейне ровно в пять. Здоровается с пританцовывающей за стойкой Ритой, мгновенно находит меня взглядом в зале и уверенной походкой лавирует между столиками прямо ко мне. Пальто расстёгнуто, под ним чёрный классический костюм, строгий и очень сексуаль… Нет-нет, просто строгий.

Пётр садится на стул напротив и смотрит как-то слишком уж хитро.

— Мои услуги стоят дорого, — с порога заявляет он.

— Ну… — Я нерешительно пожимаю плечами. — Приятельская скидка, может быть?

— Скидки нет, но есть особые условия.

Не отрывая от меня своего хитрого взгляда, он ныряет рукой в карман пальто, достаёт какой-то цветастый пакетик, надрывает его и высыпает на стол между моим ноутбуком и полупустой чашкой чая горку кешью. Я смотрю на неё несколько секунд, а потом поднимаю глаза на Петра.

— Поймаешь с первой попытки — я весь твой, — поясняет он. — Как юрист, конечно же.

И тут мне очень хотелось бы хвастануть, что я весь год тренировалась ловить орехи ртом и сейчас как покажу высший пилотаж. Но нет. Не пробовала ни разу. А сейчас очень надо. Потому что хочу, чтобы сегодня он был весь мой, пусть и как юрист.

— Хорошо, — соглашаюсь я.

Вытаскиваю ногу из-под себя, выпрямляю спину и даже чуть отодвигаю ноутбук, расчищая себе пространство для манёвра. Пётр смотрит с интересом, на губах появляется ухмылка.

Беру орех. Кручу его в пальцах, примеряюсь. Целиться на кончик носа, отодвинуть голову назад, прикрыть зубы губами. Я помню. Он сам меня учил.

Ещё раз смотрю на Петра. И подбрасываю орех в воздух.

А потом понимаю, что он летит по какой-то совершенно неправильной траектории, подскакиваю на месте, задеваю локтем крышку ноутбука, ладонью другой руки — чашку с чаем, бедром — стол, всё вокруг гремит, звенит и кружится, но в последний момент я всё-таки ловлю орех ртом, сама искренне удивляюсь этому, пучу глаза и плюхаюсь на место, ошарашенно таращась на Петра.

Он откидывается на спинку стула и медленно кивает головой в знак одобрения:

— Ловкость кошки, грация картошки.

Я выдаю очередной совершенно неженственный смешок и быстро прикрываю рот рукой, но потом щурюсь и направляю на Петра палец.

— А я тебе говорила, что при должном старании даже самые смелые новогодние желания сбываются. Кто загадал увидеть, как я научусь ловить орехи ртом? Получите, распишитесь!

— А кто загадал узнать, кем станет, когда вырастет? Узнала?

— Да. Хочу стать Надей.

Пётр улыбается. Так тепло и нежно, что просто ух.

— И ты ещё меня высмеивал и подозревал в колдовстве, — припоминаю ему я, а потом принимаю позу прожжённой ведьмы в седьмом поколении и как бы между делом добавляю: — Вот смотрю я на тебя и вижу, что одно плечо опущено. Духи мне подсказывают, что это родовое проклятье.

Он растерянно оглядывается на свои плечи — ох уж эти плечи! — и восклицает:

— Ну наконец-то! Спасибо, что всё прояснила! Я так и знал, что про сколиоз наврали!

И мы смеёмся. А потом долго смотрим друг на друга. А потом я показываю ему свои непонятные письма. И он объясняет, что от меня хотят. И терпеливо отвечает на сотню моих вопросов. И подсказывает, что нужно делать. И даже вызывается оформить несколько документов вместо меня.

И в какой-то момент я начинаю подозревать, что так, наверное, и выходят замуж, когда встречают мужчину, готового взять на себя те твои проблемы, самостоятельно решать которые у тебя нет возможности, сил, желания, ну или попросту лень. Например, разобраться с налогами, вкрутить лампочку или открыть банку с солёными огурцами. Просто этот мужчина — весь твой, и неважно, как юрист, электрик или греческий бог.

А когда позже Пётр уходит в подсобку к Надежде, а я, упаковавшись в пуховик, собираюсь уходить из «Пенки», меня останавливает Рита и протягивает листок со списком её очередных гениальных идей для вечеринки. Я вчитываюсь в обведённые жирными кругами и украшенные наклейками с пёсиками пункты про диско-шар, «Тайного Санту» и караоке с новогодними песнями, а Рита, поигрывая с дредами, тихонько и как бы между делом спрашивает:

— А ты знаешь, что у него вроде есть подружка?

И мне бы сделать вид, что я вообще не понимаю, о чём речь, или театрально удивиться «У кого?», или назвать её Маргаритой Васильевной и предпринять жалкую попытку напомнить о субординации, но я бесхитростно отвечаю:

— Знаю.

— Не смущает? — интересуется Рита, но, кажется, не с целью уколоть или пристыдить, а с беспокойством, что ли.

Женщины эмпатичны, они чувствуют друг друга, пусть между ними и пропасть в двенадцать лет разницы в возрасте и тонну опыта.

— Мы просто приятели, — пожимаю плечами я.

— Приятели — это те, которые делают друг другу приятно? — простодушно уточняет Рита.

— Это те, которые делают приятно компании, в которой работают. Сейчас я положу твои художества в сумку, всё досконально изучу дома и завтра сделаю тебе приятно, обещаю, — говорю я, машу на прощание рукой и выхожу в холодный вечерний декабрь.

Но меня… смущает, очень смущает.

Каждый раз, когда признаюсь себе, что несмотря ни на что меня к нему неимоверно тянет. Что приятельство — всего лишь отмазка, попытка найти баланс между «нельзя» и «очень хочется». Что я готова придумать ещё десяток таких отмазок, чтобы быть к нему ближе, смотреть на него, слушать его, вдыхать его, мысленно фотографировать его улыбки, его сведённые брови, его скользящие по тёмным волосам пальцы.

И понимать, что мы никогда не будем вместе. Потому что он выбрал прекрасную, красивую, нежную Варю. А не жалкую, невзрачную, недостойную меня.

Следующие десять дней я пытаюсь уговорить себя, что мы с Петром не делаем ничего особенного. Ничего такого, чего стоило бы стыдиться и что выходило бы за рамки невинного приятельства.

Нет ничего особенного в том, что он появляется в «Пенке» гораздо чаще, почти каждый день, а иногда, кажется, и вовсе не заходит по своим важным юридическим делам к Наде, лишь забегает ненадолго выпить кофе и поболтать со мной и бариста за стойкой.

Нет ничего особенного в том, что я регулярно ловлю на себе его взгляд. Бывает, дёргаю подбородком в вопросе «Чего надобно?», но он не реагирует, и тогда я решаю, что мы играем в гляделки, и стараюсь не моргать, пока не скатываюсь в глупое хихиканье.

Нет ничего особенного в том, что он ещё раз между делом называет меня малышом, а я его не останавливаю. Не хочу останавливать.

И совершенно нет ничего особенного в том, что однажды я нахожу на столе рядом с ноутбуком жухлый кактус из супермаркета, а на единственной сохранившейся иголке висит клочок бумаги с надписью «Спаси меня» и грустным смайликом. И я знаю, кто его сюда поставил. И этот кактус мне милее самых пышных букетов из чайных роз, а кривой мужской почерк — как бальзам на душу: должен же быть у этого человека хоть какой-то физический изъян.

А ещё нет ничего особенного в том, что когда во время очередной утренней планёрки по поводу новогодней вечеринки Рита топит нас под лавиной своих оригинальных, уже почти бредовых идей, Пётр не выдерживает и говорит:

— Ну, сестра. Свирепые, однако, у тебя забавы. Похищенья малолеток, драки. А на каникулах чем ты душу отводишь? Дома поджигаешь?

Рита разом замолкает, лишь обескураженно пискнув:

— Кто? Я?

— Не ты, — успокаиваю её. — Квентин Компсон.

Потому что я мигом узнаю затопленного запахом жимолости героя Фолкнера, и Пётр многозначительно улыбается мне в ответ, но никто, совершенно никто не понимает, что сейчас произошло.

Также нет ничего особенно в том, что когда я заканчиваю с праздничным декором «Пенки», всё-таки сделав ставку на разноцветные пуансеттии и не прогадав, и валюсь от усталости на диван в пустой подсобке, Пётр приносит мне чашку зелёного чая, ставит рядом, а потом достаёт из кармана упаковку ирисок «Меллер» с белым шоколадом. Моих любимых — тех самых, за которыми он бегал по ночам, а я, разморённая эросом, ела их вприкуску с чипсами. И я протягиваю руку и хватаюсь за пуговицу на рукаве его пальто, вынуждая задержаться. И просто несколько секунд постоять молча рядом, пока не отпущу.

Ведь нет ничего особенного в том, что однажды Рита намекает, что у меня, кажется, появился тайный поклонник, и указывает на пробковую доску рядом с яркой дверью в туалет для посетителей. Мы обычно крепим туда расписания мероприятий в «Пенке», а гости кофейни — записки с отзывами, рисунки, инстакс-снимки и объявления разного толка от «сниму комнату» до «продам мопед». А сейчас там вдруг появляется фотография, на которой я. Сижу на глубоком подоконнике «Пенки», поджав под себя ноги и зарывшись в подушки, и что-то печатаю в своём потрёпанном айфоне, закусив губу. Волосы растрепались, и в ломаной паутинке внезапно рыжеватых прядей вокруг лица запуталось низкое зимнее солнце из окна. И на этой фотографии я вдруг самой себе кажусь… красивой. И почему-то у меня совсем не возникает вопросов, кто её сюда прикрепил.

— Эй! — окликаю я Петьку, пронёсшегося мимо меня из подсобки к выходу, и он оборачивается в дверях, говорит, что очень спешит на встречу, а потом подмигивает мне.

И в том, что я снова зову его Петькой, пусть только в своих задушевных внутренних диалогах, тоже нет ничего особенного.

Как и в том, что однажды я пытаюсь сфотографировать для инстаграма простую эмалированную кружку чёрного кофе в татуированных руках Ярослава, а Рита всячески мне мешает, подсовывая в кадр жухлые декабрьские кленовые листья якобы для атмосферы. Сам Ярик в это время заводит беседу с облокотившимся на барную стойку Петькой, и от банального «талой водой не напьёшься» их разговор уходит в обсуждение опыта походов и мирных спусков на байдарках, а потом и экстремального рафтинга и альпинизма. Слушаю вполуха, без конца отвлекаясь на Риту, но улавливаю, как Петька жалуется, что от вступления в «Клуб семи вершин»[11] его отделяют лишь непокорённые массив Винсон в Антарктиде и Эверест в Гималаях. И если восхождение на первый требует только бюджет маленькой африканской страны, то на второй — бюджет нескольких стран и двухмесячный отпуск, который он пока себе ну никак позволить не может. Я злобно зыркаю на мельтешащую в кадре Ритку, теряя нить разговора, и не сразу понимаю, что последний вопрос он задаёт мне:

— Ась, ты же была на Килиманджаро?

— Была, — буркаю я. — Первого января.

А потом осознаю, что…

И поднимаю на него глаза.

И натыкаюсь на глубокий, окутывающий взгляд, от которого нет никаких сил оторваться. Как нет и сил прикусить язык и не сказать:

— Пятого — на Эльбрусе. Шестого — на Аконкагуа. А чуть раньше, четвёртого, — на Денали, и небо там зеркальное.

И в эту секунду нити, когда-то нас опутывающие, а потом разорвавшиеся и снова собранные из тысячи обрывков, аккуратно соединённых мной маленькими узелками, — эти нити крепнут, превращаются в толстые канаты, которые вот-вот, кажется, опять завяжутся в замысловатые морские узлы.

— А так можно? — спрашивает Рита, суя свой любопытный нос в экран фотокамеры. — Эти горки где-то рядом?

— Всем спасибо, все свободны, — вырываюсь из оцепенения я. — Пойду обрабатывать фотографии.

Марширую к своему столику, резким движением запихиваю карту памяти в слот на ноутбуке и нетерпеливо вожу пальцем по тачпаду, будто это как-то ускорит процесс. А потом набираюсь смелости и снова смотрю на Петра. Он не сдвинулся с места, так и стоит, привалившись к стойке и глядя мне в глаза. Глубже глаз. Прямо туда, где я храню все воспоминания о лучших новогодних каникулах в моей жизни. И улыбается — едва заметно, но так, что на правой щеке появляется ямочка. Моя ямочка.

И нет ничего особенного в том, что той же ночью я ласкаю себя, представляя именно его руки, его запах, жар его дыхания и тяжесть его тела, а не фантазируя о каких-нибудь страстных гэнг-бэнгах с альфа-самцами, драконами, ректорами или что там ещё предпочитают девушки.

Нет в этом всём ничего особенного.

Мне даже кажется, что я полностью контролирую ситуацию.

А потом всё идёт по пизде наперекосяк.