глава 40

Марианна

Утром я с трудом открываю глаза. Меня будит, как всегда, Алёнка. Моя доченька жадно пьёт моё молоко, а я целую её беспрестанно в лобик, в щёчки, в маленький аристократический носик. Я обожаю свою дочку. Я люблю её бесконечно. Алёнка очень похожа на своего папу. Который даже не догадывается о её существовании. Вот так вот у нас.

Вчерашняя дикая боль от мастита, как и всё в жизни, имеет свой плюс. Она затмила собой стресс, что я испытала на работе. Когда к Андрею вдруг пришли эти типы с характерными рожами. Я их не знаю, но они точно наши, местные. Может, их знает дядя Миша. Или мама. Честно говоря, я так испугалась за Андрея, что вызвала полицию сразу же, стоило мне выйти из кабинета.

Танюшка, секретарша, тоже испугалась, но за себя. И поспешила убраться из офиса. От греха подальше, как она сказала. Вот мымра. А сама начала подкатывать к Андрею с момента его появления в нашем офисе. В качестве директора. Вместо Петра Дормидонтыча. С ума сойти. Андрей мой начальник. Мне такое не могло привидеться и в страшном сне.

Но наши женщины говорят, что это временно, пока не будет достроен наш объект. А потом нашу фирму скорее всего закроют за ненадобностью, потому что владелец больше ничего в нашем городе строить не планирует. Поэтому Танюшка, как рассказывают женщины, за неимением времени срочно включила всю свою тяжёлую артиллерию с целью окрутить нашего нового директора. Андрея.

Марь Григорьевна сказала, что Танюшка теперь всегда ходит очень бесстыже одетой и весь рабочий день находится на месте. Что для Танюшки, конечно, необычно. Ещё Марь Григорьевна сказала, что успеха пока Танюшке добиться не удалось, так как наш новый директор всё время пропадает на объекте и в офисе бывает редко.

Но Танюшка надежды не теряет и уже делилась с одной из женщин, что новый начальник смотрит на неё хотящим взглядом. Правда, кроме самой Танюшки, этого пока никто не заметил.

А ещё Марь Григорьевна сказала, что со своей работой я, конечно, справляюсь и на удалёнке, и что понятно, что маленький ребёнок это и зубки, и ночные кормления и всё прочее, Марь Григорьевна всё это сама не понаслышке знает, но всё же Марь Григорьевна мне от всей души советует в офисе всё же появляться почаще, бывать на людях побольше.

Потому что ребёнку нужен отец. Вот прямо так и сказала. Как будто если я появлюсь в офисе, у моего ребёнка так сразу отец и появится. Мать-одиночка никому не нужна, как Марь Григорьевна этого не понимает?

Да, конечно, я много работала над собой, в итоге у меня красивая походка, я смогла путём проб и ошибок подобрать красивый оттенок волос, у меня нет лишнего веса, наконец.

Бывает иногда, совсем не часто, но подходят ко мне ребята. Но. Стоит им узнать, что я мать – одиночка, так всё. Сразу же в их глазах остаётся лишь похотливый огонёк, ничего другого. И сразу же я становлюсь годной лишь на то, чтобы переспать со мной по-быстрому, может, раз, может, два.

Как к бесплатной давалке относятся, если грубо сказать. Сначала это очень задевало меня. Я переживала, плакала по ночам, зажимая рот подушкой, чтобы мама не слышала. Не то, чтобы мне кто-то нравился. Вовсе нет.

Я безразлична к противоположному полу от слова совсем. Мне не нужен никто. Просто иногда хочется обычного человеческого тепла, хочется почувствовать рядом с собой надёжное мужское плечо, на которое можно просто опереться ненадолго, больше ничего.

Но нет. И этого мне не дано. Для всех, для всех лиц мужского пола я просто давалка. Которой побрезговал даже отец моего ребёнка. И этой давалке, мне то есть, должно быть в великую радость, если хоть кто-то в неё засунет. Это если совсем грубо сказать. Но я давно уже выражаюсь сама с собой довольно грубо и предельно прямо.

Потому что, когда выдержишь не самую лёгкую беременность, оскорбительные шепотки за спиной, от которых бросает в жар… Потом роды, тоже отнюдь не лёгкие, и вот он, крохотный комочек, от которого ты ни на шаг… И бессонные ночи… И страх потери молока… И этот чёртов мастит, в конце концов! Знаете, тут уже не до сантиментов и не до выбора красивых выражений, поверьте…

Но… Но зато я стала довольно-таки толстокожей. Чтобы пробить мою броню, нужно крепко потрудиться. Меня больше абсолютно не трогают шепотки за спиной. Мне абсолютно всё равно, что думают про меня окружающие.

И я абсолютно не реагирую, когда редкий очередной парень смотрит на меня с вселенским разочарованием в глазах. Мне так и хочется сказать в таких случаях: «Ну и что ты смотришь, козёл? Что смотришь, придурок? Думаешь, тебе сейчас обломится бесплатный секас? Пошёл от меня как можно дальше и как можно скорее…»

И ещё мне хочется прибавить что-нибудь матом. Да, да… Даже так. Я матерюсь иногда про себя, когда особенно тяжело и плохо. И становится легче. Может быть, все эти слова, которые не должна произносить приличная девушка, придуманы всё же не просто так?

Хотя я больше не приличная девушка. И даже никакая уже не девушка, а женщина, хоть мне и всего двадцать лет. Я просто мать-одиночка…