Эпилог 2
Андрей
– Красный шарик, доченька, попробуй перегнать вот сюда… Да… Молодец. Умница ты наша… – улыбаюсь я доченьке. В ответ Алёнка довольно смеётся и требовательно тянет меня за волосы. Это означает, что пришла пора покататься на папе.
Алёнка ещё толком не говорит, но мы с ней прекрасно понимаем друг друга. Мы с дочкой одна команда. Начиная с первой секунды нашей встречи…
Признаться честно, до этой самой секунды, что разделила мою жизнь на «до» и «после», когда я застыл, как громом поражённый, при виде Алёнки, ребёнок Марианны был для меня чем-то абстрактным.
Да, я знал, что у моей девочки есть ребёнок. Да, я понимал, что мне придётся принять этого ребёнка и даже быть для него кем-то вроде отца. Вернее, для неё. У Марианны ведь дочка.
Но, тем не менее, об этом ребёнке я думал меньше всего. Единственное, что интересовало меня в связи с этим ребёнком, так это с кем была Марианна после меня… Кто это, чёрт возьми…
Не говоря уже о том, что до момента, когда скрипучее колесо судьбы привело меня на ту самую вечернюю дорогу, дорогу ужаса для моей девочки, о таком шаге, как женитьба, я не думал от слова совсем. Да, я хотел её, до сумасшествия. Хотел вернуть ту, прежнюю Марианну. Хотел видеть её в своей постели, такую же нежную и податливую как тогда, давно.
Хотел вытащить её из этого кокона долбаного безразличия, в который она спряталась от меня. И да, мне было всё интереснее потихоньку вытаскивать её оттуда, этого испуганного воробышка, который так боялся своей реакции на меня… И злился на эту реакцию… И боролся изо всех своих силёнок с этой самой реакцией, думая, что я не вижу этого. Думая, что я идиот? А, Марианна? Но женитьба… При чём тут женитьба?
А потом наступил тот вечер…
Тот ужас, который я испытал, увидев нависшую над ней тускло поблёскивающую сталь в руке пьяного отморозка, не сравним ни с чем. Над ней, моей Марианной, такой маленькой и худенькой, но такой отважной, боровшейся за свою жизнь до последнего.
Я успел в последнюю долю секунды. Марианна не знает об этом. Я сказал ей тогда, что она скорее всего убежала бы и без меня. Но это, конечно, не так…
Именно тогда, в том тёмном лесу, на традиционно для этих мест неосвещённой дороге, до моей тупой башки вдруг дошло наконец, что дороже этой маленькой испуганной птички для меня нет никого.
И что я оскорбляю её своими попытками затащить к себе в постель. И что я могу сломать её, сделав всего лишь своей любовницей. Сломать намного вернее, нежели занесённая над ней финка её несостоявшегося убийцы…
До конца жизни будет стоять перед моими глазами грозная финка, почти касающаяся её нежной шеи. И татуировка криминального толка на руке, привычно сжимающей эту финку. Нож, как сказала Марианна. Она бы ещё назвала эту финку ножиком. Я уверил её потом, конечно, что дяди Жориным ножом не зарежешь и курицу…
И отшвырнул ногой эту финку в кусты, увидев свет приближающихся фар. Ведь дядя Жора хотел всего лишь ограбить. Польстился на смартфон по пьяной лавочке. Только и всего. А то, что упал, так дорога с выбоинами, тут трудно не упасть в темноте, да ещё и будучи под парами дешёвой водяры. А то, что именно моя рука свернула милейшему алканавту шею… Этого никто не видел, даже я сам…
Изнурительные тренировки, напоминающие поначалу круги ада, стрессовая подготовка, бесконечные прыжки, отжимания и много чего ещё. Не будь за моими плечами всего этого… Я всё-таки успел в эту последнюю долю секунды в отчаянном диком прыжке… Одной рукой оттолкнуть от нависшей смерти Марианну, а другой полоснуть по шее ублюдка, преследующего мою девочку…
Марианна, похоже, не поняла сначала, что произошло, она упала от моего толчка и обречённо съёжилась в маленький жалкий комок, закрыв лицо дрожащими руками, измазанными голубой краской… Честно, в тот момент я пожалел о своём милосердии – быстрой смерти для ублюдка. Если бы я мог, я оживил бы его и убивал бы снова и снова, но уже не так быстро… Блин.
Я поднял мою маленькую, этот дрожащий комочек, с этой грязной дороги. Её трясло как в ознобе. Я пытался согреть её, говорил ей что-то… Блин, у неё зубы стучали один о другой, выбивая громкую барабанную дробь. Блин.
Этот звук наводил на меня жуть. Марианна была такая…
Словно нежный цветок, который чуть было не втоптали в грязь. Словно драгоценность, которую чуть было не превратили в невесомую пыль жернова адской мельницы. Блин. Она была моя. Перепачканная, дрожащая, с огромными испуганными глазами…
Блин, с неё слетели очки, когда она упала… Это почему-то потрясло меня особенно… Наверное, эти очки, валяющиеся в пыли, и были последней каплей, что растопила моё каменное сердце. Да, я помню эту песенку, что пела Марианна. Про каменное сердце. Она пела про меня, я это знаю точно. И думала при этом только про меня…
Честно говоря, я бы сделал ей предложение прямо там, в лесу, когда сжимал в объятиях мою дрожащую прелесть, но предлагать любимой девушке руку и сердце над трупяком было как-то не то. И сначала нужно было успокоить её хоть немного.
Потом мы разбирались в ментовке. По поводу несчастного случая, произошедшего на лесной дороге. По поводу неудавшегося ограбления. По поводу некой благодарности за то, что имя Марианны не будет украшать полицейский протокол.
Примчался папаня. Да, я решил подключить и тяжёлую артиллерию в его лице тоже. В таких делах лучше пере-, чем недо-. Потом мне зашивал руку наш знакомый врач, приехавший вслед за папаней. Рана от финки… Это не очень. Куча крови… Ну да, носовое кровотечение, оно такое. Блин. Как бы да. Якобы.
А в перерыве между этой вознёй я и сделал Марианне предложение. На родных ступеньках ментовки. Даже символично как-то… Вышедший узнать в честь чего взлетели сигнальные ракеты папаня даже прослезился от умиления. А моя прелесть спрятала счастливое личико у меня на груди.
А потом спросила шёпотом, не смущает ли меня наличие у неё внебрачного ребёнка. Вот негодница. Я в тот момент, честно сказать, вообще забыл про ребёнка. Да и вообще мне это было всё равно.
Ну, ребёнок и ребёнок, что с того. Я же говорю, ребёнок был где-то там, абстракцией, не имевшей ко мне никакого отношения. Но зато потом… Потом, во время торжественной речи папани насчёт купца и товара, я увидел вдруг…
Нет, сначала я услышал… Я услышал звонкие уверенные шлепки. Ещё подумал, что, похоже, ребёнок уже неплохо ползает. И что рановато это как-то. Но осознать толком, что что-то где-то не сходится, я не успел.
Потому что увидел вдруг свою Анжелку. Такой, какой она была когда-то. Ё моё! Я увидел крохотную копию своей Анжелки! С интересом смотрящую на нас с папаней. В первую долю секунды мне даже показалось, что я слегка сдвинулся… Блин…
И спали шоры с глаз его, и светом истины озарилось всё вокруг… Блин, это называется именно так. И сложился в момент пазл, разбросанный кучей мелких деталек в голове моей. Блин…
Моя доченька сразу признала меня, подползла ко мне на отличной скорости и протянула ко мне ручки…
Надеюсь, Марианна не видела мои слёзы. Мужики не плачут. Думаю, не видела. А Алёнка… Алёнка не выдаст папу. Я же говорю, мы с ней одна команда… Алёнка радостно таскала меня за волосы, с энтузиазмом колотила маленькими ладошками по лицу…
А я наслаждался, прикрыв глаза и прижимая к себе свою маленькую дочку. Пока Марианна не сказала строго: «Нельзя бить папу по лицу, Алёна». Папу!!! И, знаете, Алёнка послушалась! Вот что поразительно! Но с рук я Алёнку уже не спускал. Так и ходил с ней по Марианниной квартире. А Алёнка показывала мне свой дом.
Папаня обалдел, конечно. Ха-ха-ха! Никогда не видел такого изумлённого лица у своего солидного, умеющего держать лицо отца. Но надо отдать ему должное, папаня быстро взял себя в руки и сказал, повернувшись к моей тёще: «Да у них, кажется, дело совсем уже слажено…» Ну да, мой папаня шутник ещё тот…
Конечно, маман мы с ним готовили подольше. Полчаса где-то папаня рассуждал про случайности, закономерности и прочее. Пока не встряла Анжелка.
– Да блин! Я давно догадалась, братик! С тех самых пор, как узнала, что наша Марианна лучшая подружка Серёжкиной Даши. Ты же как раз в те времена пасся у них в общаге. И не надо на меня так смотреть. Эта тайна была не моя. И не мне её тебе было открывать. Ну да. У тебя внучка, мамуль, – вот так.
Но, правда, Анжелка всё-таки зря так рубанула. Потому что маман попросила воды. И валерьянки. А потом от души жахнула меня по мордам. Я и не знал, что у маман такая тяжёлая рука. Хм. Вот так. Но это мелочи.
А бабуля, что интересно, вообще не удивилась. Объяснив это тем, что в своей жизни повидала столько, что в принципе уже ничему не удивляется. Алёнка, кстати, бабулю тоже сразу признала. Сразу к ней на руки пошла.
А вот маман Алёнка поначалу немного дичилась. Стеснялась. Конечно, пришла какая-то странноватая тётя, которая то плачет, то смеётся. В общем, цирк. А Анжелка, кстати, сильно поднялась в моих глазах. И ещё я понял, что моя сестрёнка совсем уже взрослая…
– Ну что, доченька, ты уже накаталась на папе? Нет? Куда поедем? А, понятно, на кухню… Будем смотреть, что делает наша мама… Ага, здесь нашей мамы нет. Где же она? Пойдём искать маму… Ага, нашли… Наша мама поливает цветочки… Цветочки у нас в садочке. Всё? Приехали? Поезд дальше не пойдёт? Не пойдёт, моя сладенькая? А как поезд у нас гудит? Ту-туууу, поезд у нас гудит. Которая у нас тут картинка с поездом? Найдёшь сама? Да, давай, попытайся…
Попытайся-попытайся… А мы пока схватим твою маму и утащим её за вот этот вот куст… Это не куст, ммм? А что это, любовь моя? О, этот гордый лавр – дерево. Так ты хвасталась Дашке, что у тебя прижился лавровый куст. А, куст у нас в гостиной… Понятно, понятно… Опять мы роняем эту комедную жёлтую лейку мне на ногу…
Дааа, сейчас, сейчас мы отпустим мою маленькую птичку… Сейчас… Она только ответит своему строгому мужу, выучила ли наша заучка урок под названием «поза номер двадцать пять»… Ммм? А, Марианна?
Моя лапочка счастливо улыбается. Нежный восхитительный румянец заливает её личико. Хотя я не говорю ничего такого. И не делаю. Почти. Ну, я же не садист, доводить мою маленькую до состояния «Андрей… Аааах… Я больше не могу…» в неурочное время. Я ж добрый парень, в общем и целом…
Но да, определённые правила и ограничения для моей жены я, конечно, ввёл. Потому что парень я строгий. Моя жена обязана ходить дома только в коротких халатиках. Да, только так. И ей строго-настрого запрещено надевать на ночь что-либо. Под запретом даже трусики. Да и зачем, если роль трусиков прекрасно выполняет моя рука. Гм. Да.
Также моей маленькой строго-настрого запрещено мыть полы в нашей немаленькой квартире. Когда я жил здесь один, конечно, у меня были горничные, которые периодически наводили чистоту. Не подумайте чего дурного, это были приличные женщины средних лет, присылаемые маман.
Но моя жена постановила, что чужих рук в нашем доме не будет. Поэтому, когда я увидел мой цветочек с ведром и тряпкой, я немедленно отобрал несовместимые с моей женой орудия труда. Так что полы в нашем доме мою я. Мне нетрудно, что я, в армии казарму не драил, что ли? Да ещё и на время.
Марианна любит смотреть, как я управляюсь с нашим паркетом. «Ах, какие у нас мускулы… Ах, как же хочется провести рукой по Вашим кубикам, месье… Вы простите мою откровенность, месье, но меня одолевают порочные желания при взгляде на Вас…» – сопровождают меня её комментарии на чистом французском.
Поэтому укладываюсь в армейские нормативы уборки я не всегда. Хм. Но так бывает только тогда, когда мытьё полов совпадает с Алёнкиным дневным сном, конечно. Это здорово, что малышам положено спать днём… Алёнка отлично засыпает, очень быстро.
Марианна говорит, что дочка стала гораздо спокойнее с моим появлением. Дочка. У меня есть дочка. Алёнка. Я сам не назвал бы лучше. Алёна Андреевна, будут звать когда-нибудь мою дочку. Марианна так и записала её, Андреевна… Идиотом я был, конечно…
Алёнка моё маленькое сокровище и моя самая большая гордость. Никогда не думал, что моим любимым занятием станет играть с маленькой девочкой в развивающие игры для малышей. И никогда не думал, что простое слово «папа» из уст моей Алёнки будет возносить меня до небес.
Когда я первый раз услышал вот это «папа», обращённое ко мне, я был так горд и счастлив, как не был даже тогда, когда первый раз прыгнул с парашютом.
В тот день я, как всегда, пришёл домой после работы, а моя дочка уже поджидала меня в коридоре. Алёнка каким-то образом всегда знает, когда я приду. И в этот раз доченька вдруг сказала: «Папа!» Сказала вполне осознанно, глядя на меня и протягивая ко мне ручки!
Моя дочка не будет помнить то время, когда она жила без папы. Зато это время всегда будет грузом вины лежать на мне. Никогда не прощу себе, что меня не было рядом с Марианной в первые месяцы жизни моей Алёнки. Что моя жена была вынуждена ходить на работу вместо того, чтобы просто выспаться и лишний раз побыть с нашей дочкой.
Мне страшно подумать, что карты судьбы могли лечь по-другому. И я мог никогда не узнать об Алёнке. Мне страшно подумать, что я мог не встретиться с Марианной ещё много лет. И что даже встретив её, я мог пройти мимо. Не могу понять сейчас, как я мог не видеть её. Её нежную красоту, подобной которой в мире нет. Я обожаю свою жену.
Я бы хотел не выпускать её из своих объятий. Будь моя воля, я держал бы её в постели сутками. Я люблю в ней всё. Я люблю просто смотреть на неё, чтобы она ни делала. Мне нравится приезжать за ней в её универ и смотреть, как она сбегает по ступенькам и быстро идёт ко мне.
Я знаю, она тоже соскучилась за целый день, потому что её глаза сияют ярче бриллиантов, когда она видит меня. Она мой нежный цветочек, который расцветает только для меня каждую нашу ночь.
Каждый наш день и каждую нашу ночь я делаю всё, что в моих силах, чтобы она навсегда забыла всё то плохое и обидное, что пришлось пережить ей по моей милости. Чтобы никогда больше я не ассоциировался у неё с тем уродом, каким я был по отношению к ней совсем недавно. И чтобы ей не снились кошмары, как убегает она по тёмной лесной дороге от убийцы своего отца.
Но Марианна говорит, что та дорога ассоциируется у неё не с пережитым ужасом, а с моими поцелуями. И что кошмары ей никогда не снятся, а снится только что-нибудь хорошее. Часто наша свадьба. И брачная ночь.
О да. Наша свадьба. И моя принцесса в облаке белоснежных кружев… Как хотелось мне сорвать с неё эти кружева… Блин, когда я увидел нежно-голубую подвязку на её ножке…
Как хорошо, что я вообще увидел эту подвязку только дома. И снял с неё тут же. Ну как, снял. Не руками, конечно. И не тем, чем вы подумали, ха. Зубами, естественно, чем же ещё. Успев проложить дорожку из поцелуев на её ножке. По всей длине, естественно. В смысле, и там, намного выше этой подвязки. Хм.
Она и сейчас надевает иногда эти подвязки. У неё их целая коллекция, разных цветов. Это единственное, что ей разрешено надеть ночью. Но иногда моя жена надевает эту кружевную штучку и днём. Ходит в своём коротеньком халатике, кружится, а подвязка эта видна при каждом движении. И тогда моя выдержка подвергается огромному испытанию.
Сокрушительно действует на меня вид ножки моей законной жены в этой подвязке. Сногсшибательно. Да… Моя девочка бывает просто безжалостна по отношению к своему мужу…
А как вспомню эту неделю, что предшествовала нашей свадьбе… Самой тяжёлой в моей жизни была для меня эта неделя до нашей свадьбы, самой длинной в моей жизни была эта неделя, блин. Ну, вы же понимаете, видеть свою девочку каждый день и быть вынужденным дрочить на её фотку… Ну да, я стащил её фотку из личного дела… Гм. Да.
Она, Марианна… Моя девочка оказалась такой горячей… Так забавно всегда, когда она говорит довольным шёпотом: «Я опять поцарапала тебе спину, Андрей…» – и засыпает на последнем слове. С моим именем засыпает…
И спит потом так крепко, что можно зацеловать её всю, не проснётся. Серьёзно, я пробовал. Не просыпается. Только сожмёт свои ножки и застонет сладко… Зато потом, утром, будит меня так, что я весь день хожу как ошалелый. Я ничего больше не хочу от своей судьбы. Кроме одного. Я хочу, чтобы моя лапочка родила мне ещё сына…
«Ты у меня одна, словно в ночи луна,
Словно в степи сосна, словно в году весна.
Нету другой такой ни за какой рекой,
Нет за туманами, дальними странами…»