Глава 6

Спустя полтора часа мы выехали с постоялого двора и направились в Галлиндию, до границы с которой, как выяснилось, от Эльварды было рукой подать. По обрывкам чужих разговоров я поняла, что Карталь как представитель Селим-паши взялся подписать нужный договор на территории Данте вместо погибшего Илкера. Отряд Карталя пересел на лошадей. Меня спросили, умею ли я ездить верхом, и, получив положительный ответ, выделили лошадь и мне. Карталь, Данте и Ренцо ехали в карете.

Поначалу мне хотелось переговорить с Ренцо. Что, если его точка зрения на исполнение обещаний отличалась от позиции Данте? Но, учитывая разные способы передвижения, равно как и постоянное присутствие внимательных к любым мелочам арканзийцев, возможности для этого не предоставлялось, и вскоре мне стало все равно.

Да, постепенно мною овладела апатия. Я с равнодушием отметила, как изменился пейзаж вскоре после того, как мы въехали на территорию Галлиндии. По-прежнему палящее солнце, по-прежнему юг, но здесь уже было значительно больше растительности. Пусть и не такие густые, как на севере, но все-таки леса. Заросли камышей и кустарников, за которыми угадывались змейки ручьев. Потом дикие места сменились возделанными полями, а те – оливковыми рощами.

Еще пара часов – и мы выехали к армону. Он тонул в зелени – тоже местной, южной. Я равнодушно отметила большое количество пальм. Причем двух разных видов: одни были сравнительно низкими и «пушистыми», стволы их почти полностью скрывались за широченными листьями; другие, наоборот, высокие и практически голые, лишь по несколько длинных листьев на самом верху. Сам армон был построен из какого-то незнакомого мне серого камня с розовыми прожилками. Кажется, три этажа плюс еще мансарда – по крайней мере, такое впечатление складывается, если судить по форме крыши и верхним окнам. По размерам – что-то вроде маленького дворца, в духе тех, в которых наши, северные, правители любят проводить редкие дни отдыха.

Мы въехали во двор; один из солдат, спешившись, взял мою лошадь под уздцы. Я тоже послушно спустилась на землю и, когда меня позвал Данте, равнодушно последовала за ним.

Вошли в армон. Прохладно. Потолки высокие. А сам зал не слишком большой. Впереди лестница. Широкая, но кверху сужается. Солдаты отстали: их собирались расположить в другом здании. Остались только Данте, Ренцо, Карталь и я, явно чужая на этом празднике жизни. А также подоспевшие к прибытию хозяина слуги. Карталя уже провожали вверх по лестнице, вероятно, в предоставляемые ему покои. Предварительно они с Данте договорились встретиться через полчаса для подписания договора. Видимо, с таким важным делом тянуть дольше необходимого не хотели.

Наконец, Данте повернулся ко мне.

– Сандра, нам надо переговорить… – начал было он, но тут к нему подскочил какой-то молодой человек, очень высокий, в очках и с кипой бумаг, которые он буквально прижимал к сердцу.

– Дон Данте, рад приветствовать вас на родине! – быстро заговорил он. – Прошу меня простить, но это очень срочно. Вы долго отсутствовали, и у нас накопились дела, в которых совершенно необходима ваша подпись. А главное, полковник Фернандес прибыл полчаса назад со срочным сообщением. Если с подписями еще можно подождать, то я боюсь, что полковник.

Юноша, кажется, мог бы долго еще продолжать, но Данте его прервал.

– Понял, понял, – не без раздражения, но в то же время достаточно благодушно кивнул он.

Снова повернулся ко мне, в задумчивости прикусил губу, потом поманил к себе человека лет сорока из местных. По манере держать себя я определила в нем дворецкого и, как вскоре выяснилось, не ошиблась. Данте что-то коротко ему сказал – видимо, дал распоряжения на мой счет; во всяком случае, оба в какой-то момент посмотрели на меня. Меж тем молодой человек, прижимавший к груди бумаги, умудрился сложить руки в молитвенном жесте, после чего устремил тоскливый взгляд на висевшие справа от лестницы часы.

– Наш разговор состоится, но позднее, – сказал мне Данте и, дав Ренцо знак следовать за ним, поспешил наверх за уже взлетевшим по ступенькам юношей.

Ренцо доброжелательно мне подмигнул и тоже зашагал на второй этаж. Дворецкий молча показал направление. Я равнодушно проследовала в указанную сторону.

Мы вышли в коридор, добрались до другой лестницы и начали спускаться. По-прежнему пребывая в состоянии апатии, я не сразу сообразила, что происходит. Просто бездумно брела туда, куда указывал дворецкий. И только увидев дверь с решетчатым окошком, подозрительно напоминающую вход в тюремную камеру, заметила следующего за дворецким стражника. На каком этапе он к нам присоединился?!

Не успела я толком испугаться и оказать хоть какое-то сопротивление, как меня затолкнули в камеру и заперли дверь. Я осталась одна в маленькой полутемной комнате. Кое-какой свет все-таки проникал через высоко расположенное и тоже зарешеченное окошко. Видимо, оно выходило наружу над самой землей. На полу – один лишь тонкий матрас. И еще небольшое углубление, о назначении которого нетрудно догадаться. Больше ничего.

Я не стала плакать, нет. Вообще со времени похищения я не проронила ни слезинки. Вместо этого я расхохоталась. Громко и не сдерживаясь. Навзрыд. Потом, резко перестав смеяться, бросилась к двери и забарабанила в нее изо всех сил. Никакой реакции снаружи не последовало, но я ее и не ждала. Отступила от двери, а потом, вернувшись, изо всех сил толкнула ее плечом. Еще и еще.

Конечно, даже в тогдашнем своем состоянии я отлично понимала, что не сумею выбить дверь. А если бы даже сумела, толку от этого было бы немного. Но дело было не в этом. Люди думают, что бьющаяся в окно муха безмозгла и потому не понимает, что перед ней – стекло. Но что, если дело совершенно в другом? Что, если она прекрасно понимает, что наружу не выбраться, но просто не хочет продолжать жить в душной закрытой комнате? И предпочитает разбиться о стекло, лишь бы не оставаться запертой в этой ловушке?

Кажется, я разорвала рукав. Кажется, разбила руку в кровь. Один раз даже ударилась головой. Несильно: все-таки сработал инстинкт самосохранения. Боль немного помогла отключиться от эмоций. А потом они как-то разом схлынули.

К тому моменту, когда за дверью камеры зазвучали голоса, я лежала на матрасе спиной к выходу и смотрела в стену.

– Если не будешь отпирать быстрее, я оторву твои кривые руки! – Голос Данте звучал приглушенно из-за запертой еще двери.

Ключи зазвенели как-то очень нервно и продолжали позвякивать так еще достаточно долго. Наконец дверь распахнулась. В камеру вошли. Кто именно, я не видела, поскольку продолжала лежать без движения, глядя в одну, произвольно выбранную точку на стене. Уже потом я узнала, что вошедших было трое: Данте, дворецкий и давешний стражник. Именно он так долго боролся с ключами.

– Сандра! – позвал Данте.

Я не пошевелилась.

– Спит? – тихо спросил он, потом подошел ближе и легонько потряс меня за плечо.

– Сандра!

Я снова никак не отреагировала, но он увидел, что у меня открыты глаза. И не только это.

– Откуда у нее кровь на руке? – Данте распрямился и, судя по звуку его голоса, повернулся к своим спутникам. – В придачу ко всему ты еще и посмел ее ударить?

Кажется, в его голосе звучала злость, но я не стала заострять на этом внимание. Какая разница? Я устала от спектаклей. Мне надоели слова. Они все равно ничего не стоят.

– Я к ней даже не притронулся! – воскликнул, оправдываясь, дворецкий.

– Значит, ты? – На сей раз ледяной тон предназначался стражнику.

– Да вы что! – От волнения тот даже забыл о правилах субординации. – Я ничего ей не сделал! Только дверь запер и сразу ушел!

– То есть хотите сказать, она сама себя покалечила? – рявкнул Данте. Но через пару секунд пробурчал себе под нос: – Хотя она, пожалуй, могла бы.

– Вот видите, – поспешил подхватить дворецкий.

– Ты лучше молчи! – гневно отрезал Данте. – Это в любом случае твоя вина! Какого дьявола ты привел ее сюда?

– Я же говорил, дон Эльванди, именно так я понял ваш приказ, – сбивчиво принялся объяснять, видимо, уже не в первый раз, дворецкий. – Вы сказали временно ее куда-нибудь определить. Я подумал, что раз знак дракона…

– Помолчи! – резко осадил его Данте. – Не зли меня еще сильнее. – Он снова повернулся ко мне и мягко позвал: – Сандра!

Я по-прежнему молчала и не шевелилась. Мне было все равно, хоть ногами бейте.

– Сандра, пойдем отсюда.

Я продолжила смотреть в стену. Это только кажется, что камень однообразный. На самом деле в нем есть разные прожилки, трещинки. Вот одна, похожая на молнию, бежит по стене снизу вверх…

– Ужин для заключенной! – радостно сообщил какой-то новый голос.

Он прозвучал настолько бодро и громко, что ударил по ушам. Я даже вздрогнула от неожиданности, впервые хоть как-то отреагировав на происходящее в камере.

– Для заключенной? – холодно повторил Данте.

Что-то в его тоне и взгляде заставило вошедшего мигом растерять всю бодрость.

– А… я зайду попозже, – осторожно предложил он и, видимо, попытался сразу же выскочить в коридор, поскольку дальше последовал окрик Данте:

– Стоять! – После чего он уже более ровным голосом добавил: – Принес ужин – ставь.

Второй стражник послушно опустил тарелку, наполненную чем-то невразумительным, на пол, совсем рядом с круглым углублением. Заметив это краем глаза со своего места, я с трудом подавила позыв снова расхохотаться. Можно же было сразу выкинуть содержимое тарелки в яму, зачем вообще пропускать его через желудочно-кишечный тракт несчастного заключенного?

– Вон! – коротко бросил Данте, едва тарелка оказалась на полу, и второй стражник поспешил исполнить приказ.

Уверена, оказавшись за пределами камеры, он вздохнул с облегчением.

– Сандра!

Данте хотел снова потрясти меня за плечо, даже поднес руку, но, видимо, увидел кровь на разорванном рукаве и передумал.

Что, накормить меня собираешься? Сам ешь эту гадость, если хочешь. А мне и так хорошо. Я не голодна, хотя, кажется, в последний раз ела давно. И пить тоже не хочу. Вообще ничего не хочу.

Зато похожая на молнию трещина по-прежнему притягивает взгляд.

– Так, Сандра, вставай!

Голос Данте зазвучал более настойчиво.

– Сандра, – продолжил он после недолгого молчания, – сейчас мы отправляемся в гостиную. Ты пойдешь сама или хочешь, чтобы я тебя туда отнес?

Хотя последние слова и прозвучали как угроза, они оказались настолько неожиданными и так плохо вписывались в контекст произошедшего, что я, поморгав, оторвалась от созерцания стены. Ладно, раз уж меня никак не хотят оставить в покое.

Я встала с матраса и с непроницаемым выражением лица медленно вышла из камеры.

Снаружи остановилась, но только потому, что запамятовала, куда идти дальше. Стражник вышел следом, за ним Данте. Дворецкий собирался покинуть камеру последним, но Данте неожиданно преградил ему дорогу.

– А ты посиди здесь и подумай, как впредь принимать поспешные решения, – заявил он. – Вон и ужин как раз принесли.

И захлопнул дверь.

Стражник вопросительно посмотрел на хозяина, видимо, предполагая, что это всего лишь такая шутка. Но тот лишь выжидательно изогнул бровь – мол, чего медлишь? – и стражник послушно запер камеру.

– Идем!

Это уже было сказано мне. Тон был вроде и мягче, но возражений не допускал. Равнодушно пожав плечами, я стала подниматься по лестнице вслед за Данте. Потом был коридор, потом вторая лестница – та самая, парадная, сужающаяся кверху. Данте несколько раз оглядывался, но ничего не говорил. Один раз коротко отдал какое-то распоряжение встретившейся по пути служанке. Я не вслушивалась.

Наконец мы вошли в комнату. Действительно гостиная, но какая-то маленькая. Наверное, гостей принимают обычно не здесь. Впрочем, это не удивительно. Сколько гостиных в армоне? Должно быть, с десяток, если не больше. Эта, видимо, являлась частью личных покоев. Мое предположение подтвердилось, стоило получше оглядеться по сторонам. Через открытую дверь в соседнюю комнату можно было увидеть край кровати. Не могу сказать, чтобы меня это взволновало. Я осматривалась с прежним равнодушием.

– Сандра! – позвал Данте.

Я подняла на него несколько дезориентированный взгляд.

– Сядь.

Он сам подвел меня к небольшому двухместному дивану с зеленой обивкой и усадил на мягкое сиденье. Пожалуй, наличие нормальной мебели где-то в глубине души радовало. Кресла, стулья, диваны. А не эти их дурацкие ковры, циновки и подушки.

Я прилежно сложила руки на коленях. Смотрела в сторону.

Данте опустился передо мной на корточки и поймал мой взгляд.

– Сандра, прости, – сказал он, взяв меня за руки. Аккуратно, за самые кончики пальцев. – Никто не собирался заключать тебя под арест. Это моя вина. Я велел дворецкому где-нибудь тебя разместить. Имел в виду одну из гостевых комнат, а он неверно истолковал мой приказ. Но злого умысла не было. Правда.

Я бесстрастно пожала плечами. Допустим. Вполне вероятно, что так. Какая, в сущности, разница?

– Покажи мне свою руку, – попросил, поднимаясь, Данте.

И уже начал ее осматривать, но я резким движением отстранилась. Вот прикасаться ко мне ни к чему. И вовсе не потому, что я боюсь физического насилия. Просто не хочу чужих прикосновений. Довольно в мою жизнь и в мое личное пространство вторгались все, кому не лень.

Данте нахмурился, но настаивать не стал.

– У тебя гусиная кожа, – вместо этого заметил он. – Ты замерзла.

И снова пожатие плечами. Замерзла? Не знаю, я вроде бы ничего не чувствую. Хотя это логично: в камере наверняка было холодно. Да, похоже, что замерзла: руки Данте кажутся горячими – значит, мои, наверное, ледяные.

А он зачем-то снял свой камзол и набросил мне на плечи. Ну вот, теперь я, кажется, работаю вешалкой.

– Я верю, что не было злого умысла, – отсутствующим голосом сказала я, предпочтя вернуться к предыдущей теме разговора. – Что теперь? Куда меня отправят? На кухню? Или, может быть, на конюшню?

Во мне снова стала просыпаться злость. Она пока еще не пробудилась окончательно, скорее так, медленно ворочалась, напоминая о себе. И где– то краем сознания я чувствовала, что это лучше, чем всепоглощающая апатия.

– Сандра. – Данте вздохнул. – Можно я сяду?

Он указал взглядом на место рядом со мной.

Я безразлично передернула плечами. Он же здесь хозяин, так с какой стати спрашивает?

Данте расценил мой жест как согласие и, наверное, был прав. Я и сама не понимала себя сейчас до конца. Он опустился на диван, развернулся ко мне лицом и снова заговорил.

– Сандра, – его голос прозвучал сейчас очень мягко, – как ты думаешь, почему я тебя купил? У тебя есть какие-нибудь предположения?

Я в первый раз подняла на него глаза. Есть ли у меня предположения? О да! По меньшей мере три. Беда в том, что все они противоречат друг другу. Поэтому я высказала совершенно нейтральную версию:

– Тебе понадобилась рабыня?

Эти слова почему-то вызвали у него слабую улыбку.

– Нет, Сандра. У меня вообще нет рабов. Видишь ли, я ненавижу рабство. Напрасно ты так удивляешься, – заметил он, видя мой недоверчиво-вопросительный взгляд. – Во-первых, здесь не Арканзия. В Галлиндии многие отрицательно относятся к рабовладельческому строю. Здесь работорговля давно объявлена вне закона, хотя люди по-прежнему могут привозить рабов из-за границы. Но делают это все реже и реже. А во-вторых, – он немного помолчал, будто не очень хотел вдаваться в подробности, но затем все-таки продолжил, – моя кормилица была рабыней. И в молодости успела немало настрадаться по этой причине. До того, как попала в Галлиндию. Моя мать умерла рано, так что кормилица была очень близким мне человеком. Так что у меня есть свои личные причины быть противником рабства.

– Тогда почему ты меня купил?

– Разве это не очевидно? Потому что не хотел допустить, чтобы тот ублюдок, которому место по меньшей мере за решеткой, а скорее на виселице, тебя убил.

– Ты спасаешь так всех рабов? Выкупая их на деньги из собственного кармана?

Данте усмехнулся, уловив мой сарказм. Я все еще ему не верила, точнее сказать – не знала, верить или нет, и он это понимал.

– Нет, – признал он. – Я не такой альтруист. И вообще далеко не ангел, как ты верно заметила. Но не всех рабов пытаются убить прямо у меня на глазах. А кроме того, – он задумчиво сощурился, глядя в сторону, будто что-то вспоминал, – не скрою, мне понравилось то, как ты себя повела. Совершенно безрассудно и при этом решительно. Не согласная расстаться с человеческим достоинством. Тот пират был уверен, что ты целиком и полностью в его власти; ты же манипулировала им, заставив поступать именно так, как хотела того сама. Ты могла бы притвориться покорной, а потом использовать эту способность к манипуляции, чтобы возвыситься над другими рабами. В рабовладельческом обществе таким образом можно подняться очень высоко. Но ты не захотела идти таким путем, и это мне тоже понравилось.

Я смотрела на него, чувствуя себя сбитой с толку, и по-прежнему не знала, верить или нет.

Я совершенно случайно оказался на невольничьем рынке, – сказал Данте. – Просто через него лежал кратчайший путь к таверне. Я не собирался никого покупать. И в том, что я тебя выкупил, не было ровным счетом никакого меркантильного интереса.

В дверь постучали, словно специально для того, чтобы дать мне время собраться с мыслями. В комнату вошла служанка, принесшая на подносе кубок с каким-то напитком.

– Пунш, как вы и велели, дон Данте.

Она поднесла было напиток ему, но Данте кивнул в мою сторону. Служанка опустила поднос на маленький столик, совсем крохотный (поднос занял его целиком), затем с легкостью приподняла столик и поставила его напротив меня. Сделав реверанс, она удалилась.

– Пей, – посоветовал Данте. – Согреешься.

Я подняла на него затуманенный взгляд и впервые почувствовала, что мне действительно как-то зябко. Камзол несильно помогал, поскольку был всего лишь наброшен на плечи, а не застегнут на все пуговицы.

Я взяла кубок и сделала осторожный глоток. Напиток был, как и положено, горячим. Вино или даже несколько разных вин, какие-то пряности и фруктовый привкус. Организм действительно начал прогреваться. Я отпила еще.

Когда количество жидкости в кубке уменьшилось вдвое, я вернула его на столик и все-таки задала свой вопрос:

– Если все так, как ты говоришь, почему ты не мог мне этого объяснить раньше? Почему делаешь это только сейчас?

– Ну, первое время я полагал, что ты не знаешь языка, – напомнил Данте.

– То, что у тебя нет злых намерений, можно дать понять и другими способами. – Я отказывалась принимать вину на себя.

Можно, – согласился Данте. – Но была еще одна проблема. Я ведь намекнул тебе на это в Бертане. Мы постоянно находились под присмотром арканзийцев. Ты достаточно наблюдательна и не могла этого не заметить. Сандра, я отправился за границу не просто так. На протяжении многих лет арканзийцы регулярно совершали налеты на наши земли. Я молчу об экономических убытках, но при этом гибли люди. Я долгое время вел переписку с Селим-пашой, пока наконец мы не достигли некой потенциальной договоренности. Дальше была необходима встреча, а затем заключение письменного соглашения.

Слушая, я машинально взяла кубок и постепенно допила пунш. Попутно сопоставляла рассказ Данте со своими собственными выводами, основанными на той обрывочной информации, которую мне удалось собрать в дороге. Теперь восполняла пробелы и исправляла неточности.

– Дело было настолько важным, что мне пришлось самолично отправиться в Арканзию, – продолжал Данте. – Ни с кем другим переговоры вести бы не стали. Брать с собой большой отряд я не счел целесообразным. Численный перевес в любом случае оказался бы на их стороне, при этом арканзийцы восприняли бы такой поступок как выражение угрозы и отреагировали бы соответственно. Поэтому я взял с собой только Ренцо: он знаком с местной культурой, а в случае надобности хорошо управляется с мечом. И в целом все прошло успешно. Но с этими людьми ни в чем нельзя быть уверенным окончательно, до тех пор пока на бумаге не поставлена самая последняя подпись. Видишь ли, Сандра, это юго-восток. Там очень многое отличается от того, к чему ты привыкла на севере. Да и от нашей галлиндийской ментальности тоже. Среди прочего на востоке ценят силу. Зачастую ценят выше, чем справедливость и тем более честность. Честность с их точки зрения вообще важна лишь между «своими». Обмануть чужого можно и зачастую даже почетно. Но я сейчас не о том. С позиции арканзийца, заключать договор можно только с сильным партнером. Это одно из главных условий. Если потенциальный партнер проявляет слабость, от него с легкостью избавляются. И дальше заключают соглашение с более сильным игроком, пришедшим на смену первому. Либо не заключают вовсе. Понимаешь, что это означает?

– Догадываюсь, – кивнула я. – Если бы ты проявил слабость, арканзийцы с легкостью избавились бы от тебя и разорвали договор, который так и не был заключен до конца.

– Совершенно верно, – одобрительно сказал Данте.

– Значит, ты ходил по лезвию ножа, – заметила я. Он хмыкнул: я явно не сообщила ему ничего нового. – Мало ли что взбрело бы в голову этим людям. И что они восприняли бы как слабость, учитывая разницу менталитетов.

– Справедливо, – подтвердил Данте. – Однако помогало то, что я неплохо знаю их менталитет. И одну вещь я знаю точно, – очень серьезно продолжил он. – Сострадание к рабу является в Арканзии признаком слабости.

Я опустила глаза, делая выводы. Данте внимательно на меня смотрел, следя за моей реакцией.

– Я не мог напрямую протранслировать тебе свои намерения, – проговорил он, увидев, что я уже сумела сложить два и два. – Если бы меня решили убрать – а такие решения принимаются на востоке очень легко, – то убили бы и тебя, и Ренцо. А на приграничные земли продолжились бы набеги, в ходе которых гибнут десятки людей. Лучше от этого не стало бы никому. Я знаю, что тебе пришлось нелегко, Сандра. Но, к сожалению, у меня были связаны руки. Ренцо мог позволить себе чуть больше как подчиненный, и он пользовался этой возможностью. Но и его свобода действий была существенно ограничена.

Я вспомнила намеки, которые Данте делал в свое время касательно Илкера. Вспомнила навязчивое присутствие Карталя. И то, насколько по-разному Данте вел себя со мной в присутствии арканзийцев и когда мы остались в Бертане один на один.

– И несмотря на это ты спасла нам с Ренцо жизнь, – добавил он, аккуратно взяв мою руку в свою. – Хотя на тот момент имела все основания считать нас своими врагами. Если ты думаешь, что я об этом забыл, ты сильно заблуждаешься.

Я пожала плечами, глядя в пол. Я не считаю врагами людей, которые уступают мне свою постель. Но дело не в этом.

– Так ты отпустишь меня? – тихо задала я свой самый главный вопрос. Тот, на фоне которого меркли все прочие неясности, ошибки и недоразумения.

Данте запрокинул голову и тяжело вздохнул. Сердце екнуло и упало куда-то вниз: ответ был понятен без слов.

Выпустив мою руку, Данте встал с дивана и прошелся по комнате.

– Сандра, как я уже сказал, мне не нужны рабы. Так что, поверь: я отпустил бы тебя хоть сегодня, как ты говорила, на все четыре стороны. Но дело не во мне. Ты ведь знаешь, что я при всем желании не в силах избавить тебя от этого?

Он указал на украшавшего мою руку дракона. Я мрачно кивнула. Да, это было мне известно.

– Никто не может, – подтвердила я.

Увы. Люди научились использовать магию камней для того, чтобы ставить клеймо. Но никто не умеет его снимать. Обыватели, конечно же, нашли этому объяснение. Дескать, боги решают, кому быть рабом, а кому нет. И человек – в том числе и хозяин раба – не вправе идти против их воли. Сам я не склонен искать объяснения в области сверхъестественного. Полагаю, люди просто не научились сводить такие знаки. Все это означает одно: я могу тысячу раз тебя отпустить, но в глазах людей ты все равно останешься рабыней. Да, я нарушил слово, не дав тебе уйти в Арканзии, как ты того хотела. Но что бы произошло, поступи я иначе? Рабыню, путешествующую без хозяина, задержали бы очень быстро. В лучшем случае первый встречный рабовладелец попросту забрал бы тебя себе, и кто знает, каким человеком он бы оказался.

Признаться, меня передернуло при мысли о такой перспективе. Я почему-то об этом не подумала, а ведь сейчас слова Данте прозвучали совершенно логично. Что делает прохожий, обнаруживший на дороге чужую собственность, скажем кошель с монетами? В редких случаях пробует найти хозяина. Но чаще всего забирает кошель себе. Кошель или что-нибудь другое, что плохо лежит. В данном случае «плохо лежала» бы я.

– Что же тогда в худшем случае? – пробубнила я, глядя в сторону.

– В худшем ты попала бы в руки властей, – ответил Данте. – Тогда тебя могли бы казнить как беглянку. Поэтому отпустить тебя на территории Арканзии я не был готов ни при каких условиях. Именно потому, что ты спасла мне жизнь. В Галлиндии дело обстоит несколько иначе. Как я уже говорил, здесь не слишком жалуют рабство. Работорговля запрещена, а у рабов, привозимых из-за границы, значительно больше прав, чем все в той же Арканзии. Тем не менее ситуация далека от совершенства. Раб остается рабом, и путешествовать в одиночку с клеймом чревато серьезными неприятностями. Во-первых, здесь проживает много арканзийцев, а об их отношении к рабам тебе известно. Во-вторых, и среди местных отношение встречается всякое. Есть люди, которые считают, что с рабом, а тем более рабыней, можно позволить себе то, что недопустимо со свободным человеком. Да, в здешних судах к рабу не относятся как к вещи, но прав у свободных людей все равно больше. И расклад «слово свободного против слова раба» редко решается в пользу последнего. Известен не один случай, когда преступники пытались повесить всех собак на ни в чем не повинного человека с клеймом. Нередко им это удавалось, хотя в последнее время ситуация и начинает меняться к лучшему. Два таких дела получили большой резонанс.

Хмурясь, он снова прошелся взад-вперед по комнате, хрустнул костяшками пальцев.

– Сандра, я буду говорить прямо: риск попасть в беду с драконом на руке очень велик и в Галлиндии. А я не хочу, чтобы ты попала в беду.

По мере того как он говорил, мои плечи опускались все ниже и ниже. Нет, на сей раз я верила Данте. Зачем ему было лгать? Ведь проверить правдивость его рассказа проще простого: достаточно совсем немного поговорить с кем-нибудь из местных.

Данте подошел ко мне и опять присел на корточки напротив.

– Поэтому я хочу предложить тебе одно решение, – сказал он.

Я подняла на него скептический взгляд. Какое тут может быть решение?

– Ты останешься в моем армоне, – продолжал Данте. – Выберешь себе занятие по вкусу. Все, что захочешь. Армон большой, вариантов много. Будешь получать жалованье, соответствующее твоей должности. И станешь жить жизнью, ничем не отличающейся от жизни свободного человека. Делать выбор за тебя я не собираюсь, но успел немного над этим подумать. Специалист по теоретической магии здесь, к сожалению, не требуется, но есть сферы, где твои знания вполне могли бы пригодиться. К примеру, здесь есть группа лекарей, которые, помимо лечения больных, проводят эксперименты, изобретая новые способы врачевания. Они пользуются для этих целей магическими камнями, и консультации специалиста наверняка придутся им очень кстати. Есть советники по международным связям, им всегда не хватает людей, знающих иностранные языки. Кроме того, вакантна должность архивариуса.

– Архивариуса? – невнятно пробормотала я. – И в чем заключается его работа?

Язык заплетался, отражая тем самым хаос, творившийся сейчас у меня в душе. Когда Данте начал говорить о выборе занятия по вкусу, я, признаться, подумала о таких опциях, как мытье полов, приготовление пищи и прополка грядок. Поэтому, когда Данте внезапно заговорил о квалифицированной, профессиональной работе, я подняла голову, расширила глаза и, кажется, даже приоткрыла рот от удивления. И никак не могла понять: радоваться мне, продолжать сетовать на судьбу или просто вылить себе на голову ведро холодной воды. Последнее, пожалуй, было бы наиболее уместным.

– В армоне есть архив, – охотно принялся объяснять Данте. – Он совмещен с библиотекой. Там хранятся документы, много книг, в том числе по теоретической магии, и даже кое-какие артефакты, сделанные на основе магических камней. Правда, все они давно вышли из использования и особой ценности не представляют, за исключением исторической. Но, быть может, и научной тоже. Время от времени мне бывает нужно просмотреть те или иные документы либо отрывки из определенных книг; и то, и другое может оказаться как на арканзийском, так и на других языках. В частности, там есть литература на твоем родном языке, и еще на иртонском. Ты знаешь иртонский?

– Да, – кивнула я, все еще реагируя на окружающий мир так, словно видела его сквозь пелену тумана. – Мы в университете изучали.

– Отлично. Правда, поскольку архив совмещен с библиотекой, на архивариуса также ложатся чуть более тривиальные обязанности – помогать с выбором книги тому, кто хочет взять себе что-нибудь почитать. Но, скажу тебе честно, такие люди в библиотеку заходят нечасто. Те же немногие, кто читает регулярно, уже сами отлично все там знают. В свободное время ты запросто могла бы заниматься научной работой – если, конечно, захочешь. А если со временем надумаешь сотрудничать с каким-нибудь университетом, я тоже не стану возражать.

– Подожди. – Я остервенело потрясла раскалывающейся головой. – С каким университетом? Я же рабыня, и ты сам сказал, что даже в Галлиндии мои права более чем ограничены.

Данте улыбнулся, сел рядом и положил ладонь на мою руку, разом скрывая от глаз знак дракона. Это прикосновение не напугало: почему-то, наоборот, стало спокойно и тепло.

– Сандра, сразу видно, что ты жила в обществе, слишком далеком от рабства. Ты просто плохо представляешь себе, как тут все работает. Даже в Арканзии раб может очень высоко подняться в доме свое го хозяина. Иные рабы во дворцах эмиров имеют большую власть, чем свободные и могущественные визири. Их уважают, перед ними склоняют головы, все их приказы выполняются неукоснительно. В Галлиндии же раб может многого достичь и за пределами хозяйского дома. Не так давно один человек с клеймом раба даже попал в парламент. Главный лекарь местного лазарета – тоже раб. Получивший высшее образование и имеющий многолетнюю успешную практику. Но за каждым из них стоит хозяин. Который поддерживает их и обеспечивает защиту. Видишь ли, козни, интриги, борьба за власть – все это в равной мере может встретиться на пути к успеху как свободному, так и рабу. Но у раба намного меньше шансов победить в такой борьбе – если за ним, опять же, не стоит хозяин. Свободный человек, обладающий достаточной властью. В общем, можешь не сомневаться: если в перспективе захочешь работать с каким-нибудь музеем или университетом, у тебя появится такая возможность.

Я с силой потерла виски, все еще несколько ошалело глядя перед собой. Потянулась к кубку, но оказалось, что он уже опустел. Как-то сама не успела заметить, как выпила все до последней капли.

– Я прикажу принести еще, – сказал Данте и позвонил в колокольчик прежде, чем я успела отказаться.

Пока он отдавал распоряжения явившейся на зов служанке, я пыталась думать, но мысли путались.

– У тебя есть какие-нибудь предпочтения? – спросил Данте, вновь садясь рядом. – Что-нибудь из того, что я перечислил? Или другие идеи? Ты не обязана решать сразу, можешь сначала просто пообвыкнуться и присмотреться к тому, что есть в армоне.

– Архивариус, – негромко проговорила я. – Это звучит наиболее… подходяще.

Тут мне не требовалось глубоко задумываться. Иметь возможность закрыться в библиотеке казалось сейчас самым что ни на есть лучшим вариантом.

– Я почему-то так и подумал, – кивнул Данте. – И еще одно. Если захочешь – а я думаю, ты захочешь, – мы можем составить письменный договор.

– Договор? – удивилась я. Мой мозг, казалось, был готов взорваться. – Разве может быть договор между. – было не очень легко выговорить эти слова, – .между хозяином и рабом?

– Еще как может, – просветил меня Данте. – В Галлиндии, конечно, не в Арканзии. Но здесь законы на этот счет строги. Если подписал договор – изволь его соблюдать. Как ты сама понимаешь, такие документы ограничивают исключительно права хозяина.

Понимаю. Конечно, ведь права раба ограничены по определению.

Так вот, – продолжал Данте, – если захочешь, мы можем подписать договор, согласно которому твои обязанности в этом армоне ограничиваются работой архивариуса, с соответствующим профессии и квалификации жалованьем. После этого я, даже если захочу, не смогу заставить тебя делать что-либо другое. Даже если слягу с тяжелой болезнью и попрошу стакан воды мне подать, ты сможешь бодро помахать у меня перед носом бумагой и сказать: «Обойдетесь, дон Данте, много пить вредно».

Из моей груди вырвался нервный смешок. Данте тоже улыбнулся.

– Это настолько близко к свободе, насколько возможно, Сандра, – мягко сказал он затем.

Смятение по-прежнему преобладало над прочими эмоциями и, видимо, читалось в моем взгляде. Но Данте, кажется, принял его за недоверие, поскольку тут же пересел за небольшой письменный стол со словами:

– Я могу набросать этот документ прямо сейчас.

Стук в дверь возвестил о возвращении служанки с очередным кубком пунша.

– Это для доньи Эстоуни, – бросил ей Данте, не отрываясь от своего занятия: он уже писал что– то на листе бумаги.

Служанка поставила кубок на уже стоявший возле дивана столик и удалилась.

– Доньи? – напряженно переспросила я.

– А как ты думала? – изобразил удивление моей непонятливостью Данте. – Ты – архивариус высокой квалификации. Состоишь на уважаемой должности в армоне. Это автоматически присваивает тебе титул доньи.

– Даже… – Я приподняла было левую руку.

– Даже несмотря на это, – перебил меня Данте, не глядя. – Я же говорил: клеймо не препятствие для высокого статуса. И относиться к тебе будут соответственно, можешь мне поверить. Ну вот, готово. – Он поставил размашистую подпись внизу листа. – Если хочешь, можешь забрать с собой и пока не подписывать. В сущности ведь это ограничивает меня, а не тебя.

Данте подошел и протянул мне бумагу. На ней было написано точно то, что он и говорил. Договор между доном Данте Эльванди и доньей Сандрой Эстоуни. Должность архивариуса. Жалованье. Никаких других обязанностей. И подпись.

Я уже не читала, лишь тупо смотрела на текст и даже не сразу поняла, что глаза заволокло пеленой слез. Листок стал расплываться перед глазами. А потом я зарыдала.

– О нет, – пробормотал Данте, отступив от дивана.

Сделав круг по комнате, он вернулся обратно. Теперь, по прошествии времени, я знаю: как человек, скупой на прилюдное выражение собственных чувств, Данте плохо представлял, как вести себя с женщиной, которую до такой степени захлестнули эмоции. Впрочем, на тот момент мне было не до размышлений над его реакцией. Слезы словно прорвали плотину, и я даже не пыталась их остановить: слишком безнадежным было бы это занятие.

Данте осторожно положил руку мне на спину.

– Ну, тише, – пробормотал он, не слишком представляя себе, что еще сказать. – Все плохое уже позади.

Эти слова заставили меня разрыдаться еще сильней. Сама не знаю, как и в какой момент это произошло, но вскоре оказалось, что Данте прижимает меня к себе, легонько поглаживая по спине, а я рыдаю ему в рубашку. Некоторое время спустя рыдания чуть поутихли, и я начала, глотая слезы, рассказывать. Как приехала из центра нашего небольшого города, где жила последние годы, в свой старый дом на окраине, поближе к морскому побережью. Как из-за выдававшихся в море и загораживавших обзор скал выплыли и быстро причалили несколько чужеземных кораблей. Как на улицах началось светопреставление – горели не просто отдельные дома, а целые районы, а люди гибли один за другим от пиратских мечей. Потом большинство нападавших ринулись в центр города, другие же, набрав пленных, рванули обратно к кораблям.

Рассказывала о той панике, что царила на судне, когда нас загоняли в трюм. О крупном камне, который казался раскаленным, когда его насильно прижали к моей руке. Как я взвыла от боли, которая, правда, очень быстро прошла, и как потом увидела на руке клеймо, которое никогда уже нельзя будет снять. Про раненую девушку, которую выбросили за борт…

Когда я закончила говорить, слезы хлынули с новой силой.

– Ш-ш… – Данте снова прижал меня к себе, и я продолжила рыдать в безнадежно вымокшую рубашку. – Ты очень сильная девочка. Все закончилось. Ты в безопасности.

Постепенно я перестала плакать, лишь изредка всхлипывала, по-прежнему уткнувшись ему в грудь. Данте вдруг взял меня на руки и, поднявшись с дивана, понес в спальню. Не успела я испугаться, как он уже уложил меня на кровать и укрыл одеялом.

– Эту ночь поспишь здесь, – сказал он. – В свои новые покои переберешься завтра.

– А ты? – нахмурилась я, хотя в мягкой постели глаза сразу же начали слипаться.

– А я уже привык, – усмехнулся он. – К тому же должен ведь я как-то компенсировать тебе недоразумение с дворецким. Будем считать, что если вычислить среднее арифметическое, то тебя приняли здесь, как положено.

– Ладно, – согласилась я, слегка обнаглев от усталости и сонно обнимая подушку. – Если мне что-нибудь понадобится, я пришлю тебе «птичку».

И практически мгновенно уснула. Только успела почувствовать, как мне поудобнее подоткнули одеяло.