Глава 5

— Одевайся, — произнёс мужчина, отвернувшись.

— Там что, одежда? Чья она? — спросила я, стараясь, чтобы голос не дрожал слишком сильно.

— Для тебя приготовлена знахаркой Авдотьей, провидицей, — отозвался он оборачиваясь. — Это её жилище. Она и предрекла, что придёт девка вместо мужчины. Так и сказала: Аполлинария идёт. Я-то тебя здесь и поджидал, да всё срок выходил, а ты не являлась. Старица тебя по запаху нашла на древних плитах, тех, что рисунками испещрены. Там ты и лежала в беспамятстве, нагая, как истина.

Я невольно принюхалась к своему плечу. Кожа пахла чем-то нейтральным, свежим, как бывает после долгого сна на свежем воздухе. Никаких посторонних ароматов я не уловила.

Дед, заметив моё движение, коротко усмехнулся в бороду:

— Подселенец в тебе, раба Божия Полина. Он и смердит на всю округу. Авдотья их за версту чует, да и я тоже. Ишь, затаился, негодник... Но меня-то не проведёшь, я его насквозь вижу.

Я снова повела носом. Какой ещё «подселенец»? Вот же чокнутый дед. В голове зашумело от обилия странных слов: послушники, Авдотья, монастырь, 1883 год... «Спокойно», — скомандовала я себе. — «Он явно не в себе, не надо его злить. Буду со всем соглашаться, делать, что говорит. Но при первой возможности найду выход из этого исторического косплея».

А старик, будто не замечая моего внутреннего протеста, продолжал:

— Нашли мы тебя с братьями и принесли сюда.

Перед глазами моментально возникла картина: группа бородатых мужчин волочит меня, совершенно обнажённую, по лесу, разглядывая все мои «прелести». Щёки обожгло стыдом. Но Сергий, словно прочитав мои мысли, добавил:

— Авдотья тебя укрыла сразу, полотнище подоткнула, и ушла враз, чтобы лишнего из тебя ненароком не вытянуть. Это я уж сам сделаю, как в монастырь придём. С ней ты сегодня ещё свидишься. Не тушуйся, несли тебя укрытую, дабы не смущать послушников. Они-то шли встречать парня-воина, а тут – девка с косой. Сами растерялись. Так что одевайся, девонька, и пойдём, пока дождя нет.

Отец Сергий снова отвернулся к окну и пробормотал себе под нос:

— Однако быть дождю... Колени так и выворачивает. Ох, грехи наши тяжкие.

Я подошла к сундуку. Крышка была тяжёлой и пахла старым деревом. Внутри лежали какие-то свёрнутые полотна, расшитые рушники, а сверху – аккуратная стопка: белая простая рубаха, тёмная юбка и платок. Нательного белья, разумеется, не оказалось, но я была рада и этому – лишь бы срам прикрыть.

Одежда была грубой, но чистой. Я быстро натянула рубаху, юбку. Расчесала пальцами спутанные волосы и заплела их в тугую косу. Поверх повязала платок, закрепив узлом на затылке. Опустив глаза, я уставилась на свои босые ноги. Они уже порядком замёрзли, и мысль о том, чтобы ступать голыми пятками по сырой земле, вводила меня в ступор. Я привыкла к комфорту, мягким тапочкам и чистому паркету...

Рядом с сундуком стояли лапти. Настоящие, из лыка. На них лежали белые полоски ткани – кажется, их называют онучами. Я закатила глаза. Ну нет... это выше моих сил. Я даже не знала, с какой стороны к ним подойти.

— Извините, — произнесла я с просящими нотами в голосе, стараясь, чтобы голос звучал вежливо, — я не знаю, как надеть эту... чудесную обувь. А нет ли у вас чего-то более простого? Ну, балеток каких-нибудь, или кроксов... тапочек на выброс?

Мужчина тяжело вздохнул.

— Чудно ты изъясняешься, девица, будто птичка заморская чирикаешь.

Вынужденный учитель велел мне взять лапти в руки и кивнул на лавку, где я только что лежала. Присев рядом, он начал обстоятельно объяснять, как правильно наматывать онучи и закреплять всю эту сложную конструкцию из лыка и верёвок. Когда дело было сделано, монах встал, размашисто перекрестился на угол и вышел, не проронив больше ни слова. Дверь за ним глухо закрылась.

Я посидела немного, привыкая к новым ощущениям. Избушка Авдотьи была крошечной, но удивительно уютной в своей суровой простоте: низкий потолок с потемневшими балками, пучки сухих трав, свисающие с потолка, и запах печного дыма.

Направившись к выходу, я заметила на стене небольшое зеркало в потемневшей медной оправе. И снова поразилась: я видела каждый завиток на раме, каждую щербинку на стекле. Зрение было идеальным.

Я подошла ближе. Из зеркала на меня смотрела... я. Тот же чуть вздёрнутый нос, широкие брови и пухлые губы. Но что-то изменилось. Мои глаза, и без того синие, теперь горели невероятно ярким, почти сверхъестественным цветом. Кожа просто сияла здоровьем, без всяких кремов и хайлайтеров. Опустив взгляд на руки, вздрогнула... Маникюра не было. Глубокий порез на пальце исчез: ещё несколько дней назад, когда я резала хлеб, нож сорвался, и кровь заливала всё вокруг, пока я не перетянула рану бинтом. Но главное – лоб. Я лихорадочно коснулась кожи у самой кромки волос. Небольшой белый шрамик – память о падении с качелей в раннем детстве, тоже пропал. Бесследно. Именно после того несчастного случая, моё зрение начало стремительно ухудшаться.

«Неужели это всё правда?» — пульсировало в висках. Каким-то немыслимым образом я оказалась в прошлом, и это место решило меня «починить», убрав все изъяны, заработанные за двадцать девять лет жизни. Капец. Просто полный капец.

Пока я переваривала эти мысли, дверь снова с натужным скрипом отворилась, и в проёме показался этот странный дедок. Отец, – как его там? – Сергий, нахмурил брови, и его тяжёлый, пронзительный взгляд прошёлся по мне, словно ощупывая.

— Негоже девке быть строптивой, — произнёс он, и в его мягком басе послышались стальные нотки. — Что стоишь, как застывшая? Идти надобно. Или мне послушников позвать, чтобы тебя опять на руках несли?

Я испуганно дёрнулась и отрицательно помотала головой. Мысль, что сейчас сюда могут войти ещё несколько мужиков, и, судя по всему, таких же «неадекватных» с точки зрения современного человека, пугала неимоверно. В этом лесу и в этой странной избушке я была абсолютно беззащитна. Единственный шанс – двигаться вперёд. Возможно, там, в монастыре, а я всё-таки надеялась, что он существует на самом деле, есть более вменяемые люди, и мне удастся найти дорогу к цивилизации, к какой-нибудь станции, где есть транспорт... Хотя мозг услужливо напомнил: если я действительно нахожусь в прошлом, то до появления «Северстали» ещё больше ста лет. Вся эта ситуация казалась мне сюжетом из фантастики.

— Не надо, — выдохнула я, стараясь придать голосу твёрдости. — Сама пойду.

Я шагнула за ним через порог, и в лицо ударил влажный, густой запах хвойного леса. Воздух был таким плотным, что его хотелось пить. Мы пошли по узкой тропинке, петляющей между исполинскими елями.

«Просто иди, — твердила я себе, глядя на широкую спину в черной рясе. — Иди и смотри по сторонам».

Каждый шаг давался с трудом. Ноги в лаптях казались чужими, тяжёлыми, а подошва чувствовала каждый корень и острый камешек на тропинке. В голове пульсировала одна-единственная мысль, за которую я цеплялась, как утопающий за соломинку: «Это шоу. Просто очень дорогое, невероятно масштабное шоу.»

В памяти всплыл сюжет фильма «Холоп». Ну конечно! Зажравшегося мажора отправляют в «прошлое», чтобы выбить из него дурь. Но я-то не мажорка! Я – обычный архивист. Зачем кому-то тратить миллионы на такую реконструкцию? Может, Валентина решила таким экстравагантным способом «полечить» меня после всех моих потерь? Это было бы невероятно жестоко с её стороны. К тому же, у неё не было таких денег. Хотя... Она ведь любит смотреть в интернете всякие психологические проекты и могла обратиться к организаторам, чтобы помочь мне выбраться из затяжной депрессии.

Я крутила головой по сторонам, пытаясь под вековыми соснами разглядеть объективы камер. Где-то там, в густой зелени, должен сидеть оператор. Вон тот мох на камне, он слишком настоящий. А небо? Такого пронзительно-синего, глубокого неба без единого следа от самолёта я не видела никогда. В моём мире оно всегда «расчерчено» белыми полосами, даже над самой глухой тайгой.

— Где камеры? — буркнула я себе под нос, надеясь, что мой голос услышит скрытый микрофон. — Слышите? Шутка затянулась! Выходите уже! Я оценила масштаб декораций!

Отец Сергий даже не обернулся. Его статная фигура мерно покачивалась впереди.

— Опять бесовщина из тебя лезет, — спокойно отозвался он, не замедляя шага. — «Камеры», «шутки»... Ты, Полина, язык-то попридержи. Тут места такие – эхо далеко разносится. А если не тех кликнешь?

— Да ладно вам, — я прибавила шагу, едва не растянувшись на скользком корне. — Признавайтесь, вы актёр? Малый театр? Или из местных? У вас потрясающий грим, честное слово. И борода как настоящая. В каком кино вы снимались? Сколько вам заплатили за роль этого «отца Сергия»? Эй, мужчина, я с вами говорю…

Старец остановился так внезапно, что я едва не врезалась в него. Он медленно повернулся. В его глазах не было ни капли наигранности, или того лукавства, которое обычно проскальзывает у актёров, довольных своей игрой. Там была бездонная, пугающая серьёзность и... жалость?

— Актёр... — повторил он, как будто пробовал незнакомое слово на вкус. — Не знаю, о чём ты глаголишь, девка. Но вижу, что разум твой затуманен сильно. Это подселенец в тебе мечется, правду принять не даёт. Он тебе в уши шепчет, что мир сей – морок. А ты на руки свои посмотри. На глаза. Разве в твоём «кино» слепым зрение возвращают? Разве шрамы старые бесследно тают по воле лицедеев?

Я замерла, невольно коснувшись лица. Это был главный аргумент, который разбивал теорию о «Холопе» вдребезги. Никакие спецэффекты не могли заставить мои глаза видеть так остро, а тело – чувствовать себя таким невероятно здоровым и сильным. Двадцать девять лет жизни с всеми её болезнями, усталостью и травмами просто испарились.

— Это... это гипноз? — мой голос сорвался на шёпот. — Вы вкололи мне что-то? Галлюциногены?

— Господь с тобой, — он размашисто перекрестился. — Идём. Авдотья ждёт. Учить тебя всему будет. Да и голову быстро на место поставит, если сама не сдюжишь. Ишь, «камеры»...

Он снова пошёл вперёд, а я осталась стоять на тропе. Лес вокруг дышал. Я слышала, как за сотни метров дятел долбит кору и шуршит в траве полёвка. Как стонут старые сосны под порывом ветра. Это было слишком реально. В фильмах не бывает такого запаха. Густого, настоявшегося на хвое, смоле и влажной земле, без малейшей примеси бензина или городского смога.

Я посмотрела на свои лапти. Если это не кино, то я застряла в 1883 году. Без денег, документов, голая (не считая этой одежды) и с каким-то «подселенцем» внутри, который, по словам этого безумного монаха, «смердит на всю округу».

«Успокойся, Полина, — приказала я себе. — Ты архивист. Твоя работа – отличать подделку. Пока что всё, что ты видишь, абсолютный оригинал. Значит, действуем по обстоятельствам. Изучаем среду, не вступаем в конфликты с «аборигенами» и ищем выход».

— Подождите! — крикнула я в спину удаляющемуся Сергию. — Я иду! Только... расскажите подробнее про эту Авдотью. Она что, правда видит людей насквозь?

Я догнала его, стараясь не думать о том, что мои кроссовки остались где-то в другом измерении, а вместо них теперь – лыко и онучи.

— Видит, — коротко бросил старец. — И видит, и слышит то, что другим не дано. Она тебя, Полина, из такого омута вытянула, что и помыслить страшно. Ты ведь когда на плитах лежала, уже не дышала почти. Дух твой застрял между мирами, как муха в паутине. Авдотья его обратно заманила.

Меня передёрнуло. Все эти разговоры о духах и подселенцах казались бредом. Но в этом лесу, где тени ложились на землю странными узорами, а воздух казался вязким, как кисель, верить в рациональное становилось всё труднее.