Глава 12 · Первый выход в свет

Проснулась я с первыми лучами солнца, пробившимися сквозь неплотно задёрнутую шторку, от странного, почти забытого чувства предвкушения. Сегодня мне предстояло то, что в обычной жизни кажется пустяком, а здесь, в этой чужой и одновременно родной реальности, стало событием: мой первый выход в город.

С тех пор как я очнулась в теле Веры Ивановны, мой мир ограничивался домом, двором и верандой, с которой открывалось море. Я знала запах сырости в подвале, скрип половиц на втором этаже, пыль на старых книгах в шкафу. Но за низким деревянным штакетником, отделявшим наш участок от улицы, начиналась жизнь, которую я видела только на пожелтевших чёрно-белых снимках в краеведческом музее и на страницах книг по истории Крыма. Теперь эта жизнь сама шла ко мне навстречу.

Я подошла к трюмо и долго разглядывала своё отражение. Вера Ивановна оказалась девушкой небогатой, но со вкусом: платье, которое я приготовила с вечера, было лучшим из тех, что висели в шкафу. Ситцевое, в мелкую тёмно-синюю клетку, с кружевным воротником, туго охватывавшим шею, и длинными рукавами, собранными на манжетах в аккуратные сборки. Я поправила причёску — коса, уложенная вокруг головы короной, — и достала из шкатулки единственную драгоценность, доставшуюся Вере Ивановне от матери или бабушки: маленькую серебряную брошь в виде цветка, давно потускневшую, но всё ещё изящную.

В глубине сознания шевельнулось одобрение Ивановны. Спасибо, родная. Постараюсь тебя не подвести.

Внизу уже ждала Агаша. В руках она держала большую плетёную корзину, с которой ходила на рынок. Такие корзины, удобные и вместительные, в двадцать первом веке почти исчезли, вытесненные полиэтиленовыми пакетами и колёсными сумками. Сейчас корзина казалась не анахронизмом, а самым естественным предметом в мире.

— Агаша, а как мы понесём всё, что купим? — спросила я, глядя на неё с сомнением. — В одной корзине много не унести.

Она удивлённо подняла бровь, и я поняла, что сморозила глупость. Вера Ивановна, конечно же, знала, как устроены закупки. Пришлось выкручиваться.

— Я привыкла, когда жила одна и работала учительницей, сама таскала всё из лавок, — быстро добавила я. — А в имении, где служила гувернанткой, обо всём заботилась экономка. Вот и отвыкла от здешних порядков.

Агаша понимающе кивнула, но лёгкая тень сомнения на мгновение пробежала по её лицу.

— А мы и не понесём, — усмехнулась она, поправляя платок на голове. — У каждого торговца свои мальчики. Прикажешь, они доставят товар на дом, а ты расплатишься на месте. У меня с ними давно расчёт.

Мальчики на побегушках. Я вспомнила, что читала о такой практике. В дореволюционной России при каждой мало-мальски приличной лавке держали подростков, которые упаковывали покупки, подметали полы и бегали с заказами по городу. Обычно это были беспризорники или сироты из бедных семей, получавшие за свой труд скудную плату и кормёжку. Мысль об этом кольнула где-то в груди, но я решила пока не углубляться.

— Договоримся о поставках, — продолжала Агаша, — и всё само приедет. Потому и корзина маленькая. Для мелочи.

Мы вышли за калитку, и я на мгновение замерла на пороге, вдыхая утренний воздух. Море пахло особенно сильно: йодом, влажными водорослями, лёгкой горчинкой свободы. Вокруг стояли такие же дома из рыжеватого ракушечника, как наш: одно- и двухэтажные, с черепичными крышами, с резными наличниками на окнах. Совсем не такие, какими я видела их в будущем: обшарпанными, с осыпающейся штукатуркой.

Сейчас они выглядели почти новыми, крепкими, ухоженными. В одном из них жил Алексей Павлович. Я чуть заметно улыбнулась и перевела взгляд на улицу.

Какая же она другая, чем я помнила по старым фотографиям. На снимках из краеведческого музея: чужое, далёкое, почти нереальное, словно картинки из чужой жизни. А здесь, наяву — живое, дышащее, настоящее.

Улица, по которой мы шли, называлась Лазаревской и была главной торговой артерией города. Тут располагались конторы, магазины, гостиницы. В двадцать первом веке она сохранит то же направление, лишь сменит название на улицу Революции. Те же старые здания, но вместо скромных вывесок купцов на них засверкают неоновые рекламы кафе и сувенирных лавок. Вместо редких пролёток по мостовой зашумят вереницы автомобилей, а вместо тихих покупателей в платках и картузах, степенно перебирающих товар, толпы галдящих туристов. Я помнила её такой и не узнавала.

Глазела по сторонам, как ребёнок, которому впервые показали город. Узкие, извилистые улочки, причудливые дома в один-два этажа с уютными двориками, скрытыми от посторонних глаз за ажурными воротами. Не те широкие проспекты и отели, которые вырастут через сто лет в новой части города, за железной дорогой, а старая, добрая, патриархальная Евпатория, какой её знали ещё мои пращуры. В старой части ничего не изменилось, только люди стали другими.

Сначала мы свернули на рынок тканей: «Одун-Базар», как назвала его Агаша. Здесь пахло мукой, крупой, сушёными фруктами и, конечно же, свежевытканным ситцем, разложенным на прилавках рулонами. Я выбрала несколько отрезов добротной бязи и хлопка для постельного белья и полотенец. Хозяин лавки, пожилой караим с острой бородкой и цепкими глазами, хитро прищурился, когда увидел, что торговаться взялась Агаша.

— Не пожалеете, — сказал он, записывая заказ в толстую амбарную книгу чёрным карандашом. — Сегодня же мальчика пришлю.

Дальше была зелёная лавка, потом мясная и рыбная. Мы договаривались о регулярных поставках: я записывала в маленький блокнотик, купленный сегодня же на рынке, всё, что может понадобиться будущим гостям. Лавочники кивали, соглашаясь доставлять товары каждое утро к нашему дому. Кто-то требовал задаток, кто-то верил Агаше на слово.

В одной из лавок, торговавшей деревянной утварью, я заговорила о второй лохани: большой, глубокой, такой, чтобы в ней можно было не только сидеть, согнув колени, но и вытянуть ноги, почти лежа. Дед-плотник, сухой и жилистый, с пальцами, скрученными ревматизмом, выслушал меня внимательно и обещал смастерить такую за неделю.

— Вторую? — Агаша подняла брови, когда мы вышли на улицу.

— Да, Агаша, — твёрдо ответила я. — У нас будет две ванные комнаты. Одна для мужчин, другая для женщин. Это вопрос не роскоши, а здоровья.

Она покачала головой, что-то буркнула себе под нос, но спорить не стала. Только усмехнулась краешком губ, и я поняла, что на самом деле она одобряет моё упрямство.

На рынке меня заметили. Женщины в тёмных платках перешёптывались, косясь в мою сторону. Кто-то уже знал, что я племянница покойного Петра Сергеевича, кто-то слышал, что я тяжело болела тифом, кто-то — что выжила и теперь живу в его доме одна.

— Это та самая, из гостевого дома, — долетело до меня краем уха.

Агаша, заметив, что я уловила, наклонилась и шепнула:

— Не обращай внимания. Молва — она такая. Сегодня обсуждают, завтра забывают.

— Молва — это и хорошо, — задумчиво ответила я, глядя, как из-под крыши лавки вылетел голубь. — Если мы будем закупать продукты к открытию сезона, слух быстро разнесётся, что дом снова принимает гостей. Только сказать, кому надо и все.

— Верно, — кивнула Агаша. — Базар похлеще телеграфа вести разносит.

Корзина наполнилась мелочами: крупа, соль, свежие яйца, пучок петрушки и укропа, завернутые во влажную тряпицу. Остальное — муку, сахар, мясо, рыбу, отрезки тканей — должны были доставить позже, с курьерами.

Мы вернулись домой ближе к полудню, усталые, пропахшие рынком и морем, но довольные. Я скинула лучшее платье, переоделась в старое, домашнее, и долго сидела на веранде, глядя на лазурное море. Чайки кружили над водой, выкрикивая что-то пронзительное и радостное.

Сегодня я впервые за долгое время почувствовала себя не гостьей из будущего, не самозванкой, занявшей чужое тело, а просто женщиной, которая шагала по пыльным улочкам, договаривалась с лавочниками, спорила о цене и строила планы. И они слушали меня. Слушали женщину, которая две недели назад лежала при смерти, которую уже почти похоронили в мыслях. Наверное, это и называется — жить.

Завтра начнётся новая неделя. И, возможно, она принесёт что-то, к чему я пока не готова: новые встречи, новые тревоги, новые вопросы. Но сегодня я имела право просто устать и быть довольной собой.

Я подошла к трюмо, заправила выбившуюся из причёски прядь за ухо и посмотрела на своё отражение. Вера Ивановна смотрела на меня с лёгкой, едва заметной улыбкой.

— Ты молодец, — сказала я тихо. — Справишься.

В этот момент с улицы донёсся цокот копыт и шум колёс: тяжёлый, раскатистый, не похожий на стук обычной пролётки. Я выглянула в окно. У самого нашего штакетника, вздымая пыль, остановился открытый экипаж, запряжённый парой гнедых. Лакей в тёмной ливрее спрыгнул на землю и что-то сказал кучеру.

Кто бы это мог быть?