Глава 5 · Вечер на веранде

Выйдя из кладовки, которую я уже про себя называла ванной комнатой, я чувствовала себя почти человеком. Тёплая вода, пусть и в деревянной лохани, сделала своё дело: тело перестало чесаться, кожа дышала. Влажные волосы тяжело лежали на плечах. Щелочное мыло не оставило привычного запаха цветов, только желанную чистоту.

Я поднялась к себе в комнату. На кровати уже дожидалось приготовленное платье. Простенькое, но аккуратное.

Одевшись, я подошла к трюмо. Тело Веры Ивановны смотрело на меня из зеркала, но теперь оно выглядело иначе: не бледная тень с синяками под глазами, а живая, хотя и худощавая женщина с карими глазами и тонкими чертами. Кожа всё ещё шелушилась, но румянец начинал пробиваться.

Взяла гребень и принялась расчёсывать длинные спутанные волосы. Непривычно. В двадцать первом веке у меня была стильная короткая стрижка, уход за которой занимал минуту. А здесь… Рука так и тянулась к ножницам, которые я заметила в ящике комода. Отрезать лишнее, облегчить жизнь.

Но я не смела. Тело-то не моё, я здесь… временно. Ну, я так надеялась. Потому, не имею права портить внешность девушке, у которой, возможно, впереди женихи. Да и коса красивая, густая.

Заплела, уложила вокруг головы короной, заколола шпильками. Получилось даже изящно.

В животе урчало. Бульон, выпитый днём, давно переварился. В открытые окна кухни влетали запахи с улицы: от соседей пахло свежим хлебом, жареным луком. Это только разжигало аппетит.

Я спустилась вниз и осмотрелась. На полке стояли банки с крупой, мукой, на полу в корзине — картошка, морковь, лук. Яйца нашлись в плетеной корзине на лавке. Зелень петрушки и укропа висела пучками на гвозде у окна. Молоко в крынке пахло кислым, но для теста как раз сойдёт.

Надо было готовить ужин. Что-то быстрое, но сытное. В прежней жизни я вечно не успевала: дежурства, пациенты, отчёты. Готовила то, что не требует много времени. Запомнила один рецепт: что-то вроде заливного пирога с зеленью и яйцом. Просто и вкусно.

Замесила тесто на скисшем молоке, раскатала лепёшку. Почистила овощи и туда же, свернула конвертом. В печь, на прокалённый лист.

Пока пеклось, я поставила самовар.

С этим медным чудом я была знакома: у бабушки стоял точно такой же, не электрический. Нашла шишки, лучину, разожгла трубу. Угли весело загудели, и вода начала закипать. Помощь Веры Ивановны не понадобилась. Тут руки сами помнили.

Самовар зашипел, из трубы повалил пар. Я вынесла его на верхнюю террасу, выходившую на море. Закатное солнце золотило волны, чайки кружили у кромки воды.

Стол накрыла чистой скатертью, поставила пирог на деревянной доске, чашки, блюдце с вареньем, которое нашла в кладовке.

И тут я обратила внимание на двор. В будущем его окружал высокий каменный забор. А сейчас — низкий штакетник, едва по пояс. Соседний участок просматривался как на ладони: сарай, колодец, крыльцо двухэтажного дома, тоже из ракушечника. За одним из окон загорелся свет. Должно быть, масляная лампа.

А через минуту на веранду того дома вышел мужчина.

Даже издалека он выглядел представительным. Волосы тёмные, зачесаны назад. Одет в простой тёмный пиджак, несмотря на вечернюю теплоту. В его фигуре чувствовалась уверенность, но без грубости: скорее спокойная сила человека, привыкшего много работать.

Сердце ёкнуло. Доктор Ветров. Алексей Павлович. Тот самый, кто приносил лаванду, ставил банки и спас жизнь Вере Ивановне.

Он заметил меня и приветливо склонил голову. Голос, звучный, чуть с хрипотцой, донёсся через невысокую изгородь:

— Вера Ивановна, голубушка! Вы уже на ногах. Да не просто на ногах, а в хлопотах. Не рано ли?

«Голубушка»… старомодно, но тепло. Он говорил учтиво, без излишнего пафоса, как образованный человек, привыкший к уважительному обращению.

Я улыбнулась, стараясь скрыть волнение. Вера Ивановна была с ним знакома: соседская вежливость, визиты во время болезни. А я, Вера из будущего, впервые видела этого человека вживую. И он производил приятное впечатление: надёжный, спокойный, без тени того высокомерия, которое я ожидала от врача начала двадцатого века.

— Алексей Павлович, — голос дрогнул, но я справилась. — Не хотите ли чаю? Пирог свежий, с овощами и зеленью. Спасибо за лаванду, она и правда помогла.

Он не стал жеманничать. С лёгкой улыбкой перелез через низкий штакетник и вскочил на нашу веранду. Теперь, когда он стоял рядом, я разглядела его лицо: правильные черты, прямой нос, карие глаза. Не красавец, но привлекательный, с какой-то внутренней силой.

— Запах угощения я почуял ещё в своём кабинете. Признаюсь, совестно отнимать у вас время, но от такого соблазна устоять невозможно.

Мы сели за стол. Я разлила чай по чашкам, пододвинула пирог. Он откусил, кивнул одобрительно:

— Пальчики оближешь. Откуда такие навыки, сударыня? В гимназии, что ли, учили?

— Жизнь научила, — уклончиво ответила я. — В домах, где я служила гувернанткой, случалось разное. Приходилось и помогать по хозяйству, и за больными ухаживать.

Доктор допил чай, поставил чашку и вдруг посмотрел на меня внимательно, как на пациентку.

— А ну-ка дайте ваш пульс, Вера Ивановна. Неофициально, по-соседски.

Я протянула руку. Он приложил два пальца к запястью, чуть нахмурился, считая удары.

— Хорошо. Гораздо лучше, чем вчера. Удивительно быстро вы идёте на поправку. Я уж думал, недели две ещё проваляетесь.

— Молодость, морской воздух, — я пожала плечами, пряча истинную причину. — Да и забота ваша с лавандой помогла.

Он усмехнулся:

— Лаванда — это так, баловство. Но коль помогает, пусть.

— Почему же баловство? — я почувствовала, как во мне заговорил врач, и не смогла удержаться. — Слышала я, что лаванда успокаивает нервы, снимает головную боль и даже помогает при бессоннице. А ещё её используют для дезинфекции: настойкой лаванды промывают раны, чтобы не было заражения. Не зря же в древности её считали чуть ли не панацеей.

Он поднял брови, но возражать не стал.

— А вы, сударыня, похоже, в медицине разбираетесь. Не хуже иного фельдшера.

Внутри кольнуло. Не выдавать.

— Просто когда я работала гувернанткой в имении, барыня часто болела. Врачи приезжали, я подмечала, что они делают. Да и в сиделках у дяди Петра пришлось многое узнать. А ещё в гимназии нам читали основы гигиены. Наблюдательная я, — добавила с улыбкой.

Доктор помрачнел, вздохнул:

— Сложно вам пришлось, сударыня. Да, случай с Петром Сергеевичем был тяжёлый. К тому моменту, как меня позвали, было уже поздно. Другой лекарь его вёл, из Симферополя, да только… — он не договорил, махнул рукой. — Увы, не спасти.

Я кивнула. Дядя умер не по вине Алексея Павловича.

— А вы знаете, Вера Ивановна, отчего сами болели?

— Тиф? — спросила я наугад.

— Похоже на то. Но без лаборатории не скажу точно. Лечил вас по старинке: банки, пиявки, хинин. И покой. Главное, покой, — он отодвинул чашку. — А вы уже самовар разогрели, пирог спекли. Не перетрудитесь?

— Труд, говорят, выгоняет хворь, — ответила я цитатой из старых книг.

— В вашем случае, пожалуй. Но всё же не переусердствуйте.

Я промолчала, но мысли сами собой потекли в другую сторону.

Тиф. В двадцать первом веке я бы не задумываясь назвала возбудителя, назначила антибиотики, контролировала гидратацию. А здесь от этой болезни умирали. И умирали часто.

В России уровень смертности от тифа был в несколько раз выше, чем в Европе. Не потому, что врачи плохие. Алексей Павлович делал всё, что мог. А потому, что санитария хромала на обе ноги. Никто не кипятил воду, не дезинфицировал посуду, не менял постельное бельё достаточно часто. Гостиницы и гостевые дома чаще всего были рассадниками заразы. Общие уборные, общие полотенца, недостаток вентиляции.

Я покосилась на свой дом. Здесь всё будет не так. Если я возьмусь за дело, введу элементарные правила гигиены. Проветривание, мытьё полов с уксусом, никаких общих тарелок на всех. Мелочи, которые спасают жизни.

Вот тогда гостевой дом сударыни Бережной станет местом, куда поедут не только ради моря, но и ради чистоты. Ради того, чтобы не заболеть там, где собрался отдыхать.

Я поймала себя на этой мысли и чуть усмехнулась. Опять за своё. Но план уже зрел в голове.

— О чём задумались, сударыня? — спросил доктор, заметив мою заминку.

— О том, что у нас много работы, — ответила я уклончиво. — И о том, что чистый дом — здоровый дом.

Он кивнул, но, кажется, не совсем понял, о чём я. А я не стала объяснять.

Тут калитка скрипнула. Вошла Агаша с корзиной в руках. Видно, с рынка возвращалась. Увидела нас за столом, всплеснула руками:

— Вера Ивановна! И вы уже на ногах, да ещё гостей принимаете! Не рано ли?

— Доктор говорит, что труд полезен, — улыбнулась я.

— Не рано, — подтвердил Ветров, вставая. — Однако мне пора. У меня ещё два визита к вечеру. Благодарю за угощение, сударыня. Завтра загляну ещё. Погляжу, как вы.

Он поклонился, ловко перешагнул через низкий штакетник и скрылся в своём доме. Я смотрела ему вслед, чувствуя, как внутри что-то оттаивает.

Агаша поставила корзину на крыльцо, подошла к столу, покачала головой, глядя на самовар и остатки пирога.

— Ну вы и даёте, барышня. Только встали, а уже хозяйничаете. Я-то думала, вы ещё лежите, приду проведать, а вы…

— Хватит лежать, Агаша. Надо дом поднимать.

Я помолчала, собираясь с мыслями.

— Послушайте, я хочу снова открыть гостевой дом. Привести всё в порядок, принимать отдыхающих. Вы помните, как это делалось при дяде Петре. Вы не хотите вернуться? Помогать мне по хозяйству, как раньше?

Агаша удивлённо подняла брови:

— Так ведь дела запущены, денег нет, ремонт нужен. Петра Сергеевича не стало, а вы ещё сами не оправились.

— Всё будет, — сказала я твёрдо. — Я найду средства. У дяди должны быть сбережения, да и я что-то умею. А вы… вы знаете всё хозяйство. Мне без вас не справиться.

Агаша помолчала, глядя на море. Потом кивнула:

— Ладно, барышня. Только не сразу. Я сейчас живу у золовки, но могу приходить каждый день, помогать. А там, глядишь, и совсем вернусь.

— Договорились.

Мы ещё посидели молча, глядя на море. Чай остыл, самовар догорел. Агаша ушла в дом убирать посуду, а я осталась на веранде одна.

Ветер трепал мои ещё влажные волосы, выбившиеся из косы. Где-то вдалеке кричала ночная птица. Я чувствовала приятную усталость, после трудового дня. Но внутри теплилась уверенность: всё будет хорошо. Дом встанет на ноги. А доктор… доктор, кажется, заслуживает того, чтобы к нему присмотреться.

Я усмехнулась своим мыслям и пошла спать.

Завтра новый день.