Глава 3

— Объясните.

— Сегодня суд освободил вашу личность. Это первое и важнейшее. Но имущество ещё не у вас в руках. Князь Горчаков отстранён от попечения, однако у него остаются люди: управляющие, письмоводители, приказчики и даже банковские служащие. Пока судебное определение в заверенной копии не разойдётся по учреждениям, где лежат ваши счета, бумаги и капиталы, князь физически может к ним тянуться. До завтрашнего полудня точно. Раньше заверенную копию в канцелярии суда мне не выдадут.

— То есть всю ночь он может…

— Может, — Пётр Ильич кивнул. — И своё время он не упустит, будьте уверены.

Я снова посмотрела на проносящиеся мимо здания. Извозчик ехал, не спеша, объезжая сугробы у Литейного моста; полозья шуршали по свежему вечернему снегу, горели редкие фонари, в окнах домов уже зажигались огни. А был всего лишь пятый час.

— Вы должны быть готовы, к тому, что когда мы войдём в ваш дом на Литейном, многое будет вывезено, — продолжил он ровным голосом. — Картины, фарфор, серебро, ковры, мебель полегче. Важные бумаги, драгоценности вашей матери. И следов, чтобы за что-то зацепиться, тоже не останется.

Поморщившись, я вздохнула:

— Что-то можно будет вернуть?

— Через суд — да. Если обнаружим, что конкретная вещь оказалась у конкретного лица, будем требовать её возвращения. Но сначала надо понять, что именно пропало. Для этого нужна опись.

Я кивнула, не отрывая взгляда от темнеющих фасадов.

— Куда мы едем?

— К моему отцу. Я перевёз его в частную клинику, там врачи внимательнее.

— Надо же, быстро вы, однако… Но, полагаю, стоит с визитом повременить, доктора запретили его волновать.

— Не сообщить ему о результате будет хуже.

С этим сложно было не согласиться. Помолчали, я всё так же смотрела на дорогу, и при этом остро чувствовала изучающий взор чёрных глаз на своём профиле. Мне очень хотелось спросить, как именно Пётр помирился с отцом, и, посчитав момент вполне подходящим, полюбопытствовала:

— Пётр Ильич, я рада, что вы помирились с отцом.

Кажется, зря я об этом заговорила, от этого вопроса лицо Громова-младшего мигом стало совершенно непроницаемым.

— Ваше письмо, Александра Николаевна, сыграло немаловажную роль, — наконец произнёс он. — Без него я, быть может, ещё долго откладывал встречу с ним. И матушка… В последнее время она чувствует себя неважно. Она давно настаивала, чтобы я приехал и поговорил с отцом… Вы обе склонили меня хотя бы к разговору. Но я пока не стал бы утверждать, что простил.

— Одно то, что вы сделали шаг Илье Петровичу навстречу уже немало, — осторожно заметила я

— Уже немало, — кивнул Пётр, глядя куда-то мимо меня.

Ещё минут пять ехали в тишине, слушая, как скользят полозья по снегу.

— Александра Оболенская, больше не должна прятаться, — вдруг заявил Пётр, удивив меня. — И вы отныне прекратите это делать. Завтра у нас будет нужная бумага, возьмём судебного пристава и двух понятых, с тем и пойдём возвращать вашу собственность.

Посмотрев в его суровое лицо, я просто кивнула.

* * *

Частная лечебница на Загородном проспекте была для состоятельных пациентов. В воздухе пахло не просто лекарствами, а деньгами: натёртый до янтарного блеска паркет, тяжёлые портьеры на окнах, латунные ручки, шикарная ковровая дорожка на лестнице. В углу вестибюля стояла кадка с фикусом, рядом с ним столик с фарфоровой вазой, куда кто-то поставил свежие еловые ветки. На стене висели часы в ореховом футляре, под ними скучал лакей в тёмной ливрее.

Дежурный фельдшер, увидев Петра Ильича, уважительно ему поклонился. Я же задумчиво покосилась на своего спутника. Мой адвокат, однако, весьма состоятельный мужчина.

Нужная нам палата находилась на втором этаже, в левом крыле с окнами на больничный сад. Дверь была приоткрыта. У окна стояла железная кровать с никелированными спинками, на ней лежал Илья Петрович в тёплой пижаме, с накинутым поверх халатом, обложенный подушками, и читал газету. На тумбочке: стакан с какой-то настойкой и книга с закладкой.

Илья Петрович был всё таким же бледным и осунувшимся, но глаза, когда он повернул голову на скрип двери, были всё такими же живыми и внимательными.

— Ну? — выдохнул он без приветствий.

— Выиграли. Попечение над личностью отменено, — ответил ему сын, пропуская меня вперёд и закрывая за нами дверь. — Горчаков отстранён от имущества, вопрос передан в дворянскую опеку. Материалы по Штейну и Пчелину препровождены товарищу прокурора.

Илья Петрович облегчённо выдохнул, закрыв на мгновение глаза. Несколько секунд лежал неподвижно. Когда снова посмотрел на нас, ресницы у него слиплись от влаги.

— Слава Богу.

Я быстро подошла к нему, села рядом и взяла за руку, несильно сжала.

— Сашенька…

— Илья Петрович, всё хорошо. Мы смогли. Всё благодаря вам. Век признательна буду.

Он тут же отмахнулся от моих слов и настойчиво попросил:

— Рассказывайте. По порядку, с деталями.

И я рассказала. И про то, как Бехтерев осадил Голубева, на что Громов-старший тихо рассмеялся, одобрительно цокнув языком, посетовал:

— Эх, жаль, меня там не было.

Завершила описанием лица Горчакова, его едва сдерживаемым бешенством. Пётр добавил детали, а Илья Петрович слушал нас с непередаваемым удовольствием, даже лёгкий румянец на щеках проступил.

Стоило нам смолкнуть, как старый адвокат повернул голову к сыну, стоявшему в ногах кровати, и сказал ему:

— Петя, не дай князю опомниться.

— Не дам, отец.

Илья Петрович долго смотрел на него, затем перевёл взгляд на меня.

— Старый Громов вытащил тебя из ямы, Александра Николаевна. А молодой, похоже, намерен засыпать эту яму вместе с теми, кто её рыл.

Я невольно улыбнулась.

— А ты, сын, — старик снова посмотрел на Петра, — не торопись. Не спугни Горчаковых, чтобы они не надумали бежать раньше времени.

— Не сбегут, я уже подёргал за ниточки, за ними присмотрят. К тому же денег у князя сейчас немного, за границей он на эти крохи не сможет в полной мере обеспечить беременную жену и разгильдяя-сынка, — не сдержал усмешки Пётр.

Помолчали. Я физически ощущала напряжение, идущее от сына к отцу. И в то же время обида Петра уже не была такой жгучей, как, наверное, лет десять назад.

— Идите, дети, вам нужно отдохнуть, работы ещё очень много.

Я наклонилась к старику, поцеловала его в морщинистую щёку:

— Завтра приду, принесу что-нибудь вкусненькое, испечённое Мотей.

— О, это я с удовольствием. Буду ждать с нетерпением, — расцвёл улыбкой мужчина.

* * *

К шести вечера сани остановились у небольшого деревянного дома на Второй линии Васильевского острова. Дом стоял в глубине двора, за высоким забором. Степанида сняла его через знакомую немецкую вдову, когда стало ясно, что на Тринадцатой оставаться опасно.

Антон встретил меня у крыльца и отступил, открывая дверь.

В первой комнате, маленькой и тёплой, за столом сидели четверо.

Мотя бросилась ко мне и крепко обняла, не дав снять тулуп:

— Сашенька моя… Как прошло⁈

— Мы победили. Я теперь свободна.

Дуняша, прижав руки к груди, закружилась на месте, радостно рассмеявшись, а после бросилась меня обнимать. Степанида Кузьминична, украдкой смахнув слезу, улыбнулась так широко, как я ещё не видела. Фома Акимыч довольно крякнул и принялся накрывать на стол, прежде засветив ещё пару масляных ламп.

Мотя достала белую скатерть. Вскоре запел самовар. На столе появились пироги, копчёная рыба, варёная картошка, солёные огурцы, штоф настойки на смородиновом листе из запасов Степаниды.

Меня усадили за стол. Антон и Макар садиться отказались: «При службе, Александра Николаевна. Никак не положено».

Я произнесла короткий тост:

— За победу! За тех, кого с нами нет сегодня. И за всех, кто дожил до этого вечера.

Выпили молча. Мотя и Степанида смахнули слёзы.

— Сашенька, рассказывай, — попросила няня. — Жуть как интересно!

Часть вечера провели, уплетая вкусности и слушая мой рассказ, кое-что пришлось повторить несколько раз, настолько некоторые моменты понравились слушателям, они буквально смаковали каждую деталь.

— И что же теперь, Сашенька? — Мотя подалась вперёд.

— А теперь, — я посмотрела на каждого по очереди, — мы переедем в дом на Литейном.

В столовой стало тихо.

Мотя первая отмерла и решительно кивнула:

— Где ты, Сашенька, там и я. Уж само собою.

— И я, — тихо подхватила Дуняша.

Степанида молчала. Долго смотрела в чашку, водила пальцем по ручке. Я не торопила.

— Сашенька, — заговорила она наконец, не поднимая глаз. — Я с вами не поеду.

— Почему?

— Я останусь на Тринадцатой, — и посмотрела на меня. — Чертёжную контору надо вести. У нас договоры с заказчиками, которые пока застопорились из-за суда. У нас репутация за два месяца какая-никакая собралась. А на Литейном конторе места нет, сама понимаешь.

Я слушала, не перебивая, а в груди разливалось благодарное тепло.

— И ещё, — Степанида неловко поправила рукав. — Я думала над твоими словами и решила, что ты права. Буду учиться счетоводству. На курсы пойду, коли такие имеются. Али учителя найму. Буду вести книги при бюро как следует.

— Степанида Кузьминична, это лучшее, что вы могли сказать, — улыбнулась я, уже не сдерживаясь.

— Согласна, значит? — моргнула она растерянно.

— Да! Бюро так и будет находиться на Тринадцатой. Контора тоже останется на вашем имени. Учителя по счетоводству найдём. Илья Петрович наверняка знает подходящего человека.

Тут Фома Акимыч кашлянул в кулак.

— Барышня… А я тоже тут, э-э… На Тринадцатой с Кузьминичной останусь. За дровами смотреть, за двором. На Литейном свои сторожа, чай, найдутся. А тут я нужон. И привык я, нравится мне с новыми людьми знакомиться, — смущённо признался он, отведя взор.

— Фома Акимыч, — мягко позвала я, — никто вас силой на Литейный не потянет. Как решили, так и будет.

— Правда? — вскинул он глаза.

— Правда, — кивнула я и посмотрела на Антона: — Ты при них останешься.

— Как скажете, — коротко поклонился мужчина.

* * *

В пять утра мы все вернулись на Тринадцатую. Я, оказавшись у себя в комнате, прилегла, чтобы немного полежать и сама не заметила, как уснула.

Разбудили меня голоса на кухне. В окно уже светило солнце. Встав и одевшись, спустилась к своим.

После полудня мы вместе с Мотей и охраной отправились к Петру Ильичу.

Сначала я намылилась одна, но няня резко возразила:

— Прятки закончились, маскарад твой тоже. Сейчас ты незамужняя барышня, посему к поверенному одна не поедешь. Хоть он трижды Громов и четырежды надворный советник.

Я хотела поспорить, но под взглядом Матрёны Ильиничны благоразумно промолчала.

— Хорошо, — сдалась я. — Поедем вместе.

Мотя удовлетворённо кивнула и отправилась за тёплым платком.

Контора Петра Ильича располагалась в доходном доме недалеко от Невского. На двери висела аккуратная медная табличка: «П. И. Громовъ, присяжный повѣренный округа С.-Петербургской судебной палаты».

Мы вошли в узкую приёмную с двумя стульями для посетителей, высоким шкафом для дел, письменным столом у окна, за которым сидел средних лет письмоводитель. На стене висели часы с маятником, под ними стояла стойка для тростей и зонтов.

Письмоводитель с прилизанными волосами поднялся при нашем появлении.

— Графиня Александра Николаевна Оболенская к Петру Ильичу, — представилась я.

Он поклонился и тут же скрылся за внутренней дверью. Через несколько секунд вышел Пётр Ильич. Сегодня он был в тёмном сюртуке из тонкого сукна, светлом жилете и чёрных брюках со стрелками. Чёрный шёлковый галстук идеально завязан.

— Александра Николаевна, — поклонился он мне.

— Моя спутница, Матрёна Ильинична, — представила я ему няню, он кивнул и ей.

Мотя ответила с достоинством:

— Здравствуйте, Пётр Ильич.

Он распахнул дверь кабинета.

— Прошу.

Это помещение оказалось просторнее первого: большой письменный стол, два шкафа с делами, карта Петербурга на стене, рядом с ней карта железных дорог. На подоконнике стопка газет, прижатая бронзовым пресс-папье. У печи грелся чайник.

— Вижу, бумаги Ильи Петровича у вас? — кивнула на знакомую потёртую папку, в которой хранил моё дело старый адвокат.

— Все, какие касаются вашего дела, — ответил мужчина, отодвигая для меня кресло и помогая усесться. — Матрёна Ильинична, садитесь, пожалуйста, на стул у печи. Там теплее.

Мотя прошла вперёд и села на самый краешек. Сумку положила себе на колени и сцепила на ней руки, всем своим видом демонстрируя строгость.

Пётр Ильич заметил это, но улыбку сдержал.

— Чаю?

— Благодарю, но откажусь, — отозвалась я. — Сначала дело.

— Как пожелаете.

Он сел за стол, достал чистый лист и положил рядом вчерашнее судебное определение в черновой выписке.

— Давайте по пунктам, — и взял перо. — Первое. Сегодня у канцелярии короткий день, но я надеюсь всё же, что к полудню заверенная копия определения суда будет готова. Без неё нас никуда не пустят. Второе. Прошение в дворянскую опеку о назначении нового попечителя по имуществу до вашего совершеннолетия. Кандидатом выступит Михаил Константинович Оболенский. Ближайший родственник по отцовской линии.

— Дядя Михаил за тем сюда и приехал, — кивнула я.

Пётр Ильич поднял глаза.

— Вам нужно взять у него письменное подтверждение. Пока он лежит в больнице, я попрошу опеку принять охранительные меры к исполнению судебного определения.

— То есть дядю Михаила утвердят не сразу?

— Скорее всего, нет. Но запрет на распоряжение, лишь первая половина дела. Вторая — чтобы ни один управляющий не мог притвориться, будто ничего не знает. Решение суда необходимо разнести по рукам. Далее… Опись. Назначим на понедельник. Сегодня Сочельник, завтра Рождество, в воскресенье ни один пристав не пойдёт, и ни один понятый не оставит праздничного стола. Так что у князя есть три дня в течение которых он сделает всё, что успеет. Это нужно учитывать.

— Ясно…

— Опись будет включать всё, что принадлежит вам и что могло пострадать от чужого управления: доходный дом на Литейном, московский дом, государственные бумаги, акции железнодорожных компаний, земельный участок у железнодорожной ветки. Сразу оговорюсь: к отцовскому имуществу князь Горчаков законного отношения не имел. Но между «не имел права» и «не пытался добраться» большая разница.

— Значит, он не мог их продать?

— Законно — нет. Но мог выводить доходы, подделывая отчёты через управляющих. Теперь Покровское…

Мотя тихо охнула. Пётр перевёл на неё взгляд.

— Вам известно это имение?

— А как же, — Мотя теснее прижала сумку к себе. — Наталья Михайловна его очень любила. Мы часто там бывали.

— Тем лучше, — адвокат сделал пометку. — Ваши воспоминания могут пригодиться при сверке описи.

— Горчаков приходил ко мне в лечебницу, — нахмурилась я, припоминая, — и сказал, что, поскольку моё лечение обходится весьма недёшево, он связался с Дворянским банком и заложил часть имения.

Пётр перестал писать.

— Заповедное владение нельзя заложить как обыкновенное имение, — медленно произнёс он. — Попечитель не волен обратить его в источник займа по собственному усмотрению, даже ссылаясь на расходы по лечению. Для этого нужно законное основание, разрешение надлежащих властей и безупречные бумаги.

— Значит, он схитрил?

— Возможно… Он мог не заложить само Покровское, а выдать за залог доходы с него. Мог представить в банк ходатайство и говорить о деле так, будто оно уже решено. Мог, наконец, подать бумаги с превышением своих прав.

Он обмакнул перо в чернильницу и сделал на листе ещё одну пометку.

— Поэтому запрос в Дворянский банк будет не общий, а предметный: имеются ли по Покровскому какие-либо закладные, прошения, оценочные описи, проекты займа, доверенности, согласия от вашего имени или распоряжения князя Горчакова как попечителя. Заодно потребуем копии всех бумаг.

— Если залог действительно оформлен?

— Тогда будем смотреть, на чём он держится. Если на праве князя как попечителя — оспорим превышение власти. Если на вашем согласии — проверим подпись. В любом случае, Александра Николаевна, слова князя для нас не доказательство. Подтверждением будет бумага с подписью, датой и печатью.

— А если банк уже выдал деньги?

— Тогда сперва выясним, кому именно они выданы и под какое обеспечение. Если деньги получил князь как ваш попечитель, он обязан будет показать, куда они пошли и почему расход признан необходимым для ваших интересов. Лечение, даже дорогое, не даёт попечителю права разорять заповедное владение без надлежащего разрешения.

— А если моя подпись подлинная? — напряглась я. — Взятая у меня обманным путём?

— Тогда это не подлог подписи, а порок воли.

— Что это значит?

— Что подпись написана вашей рукой, но согласия в законном смысле не было. Если вас ввели в заблуждение, скрыли содержание бумаги, подсунули лист среди других документов, воспользовались вашим состоянием после потрясения или вашим доверием к попечителю, такое согласие можно оспорить. Доказывать будем, ссылаясь на даты. Была ли у вас возможность прочесть текст, получили ли вы что-нибудь от этого займа. Пошли ли эти деньги действительно на ваше лечение или исчезли в счетах князя.

Пётр встал, прошёлся туда-сюда, размышляя.

— И ещё: если на дату подписи вы уже содержались в лечебнице как душевнобольная, банк должен был проявить особую осторожность. В суде Горчаков представил вас больной, неспособной самостоятельно распоряжаться собой. А для банка, выходит, представил вашу подпись как свободное и сознательное согласие на залог. Одно с другим плохо вяжется.

— Значит, даже если подпись настоящая, то это ещё не конец?

— Не конец, — кивнул он. — Что же, идём дальше…